— Батька, — как-то допытывался у меня командир первого взвода хорунжий Саянский, — ты все в вахмистрах ходишь, а чего в офицеры не выходишь?
Парень был молодой, по-хорошему наглый, годившийся мне едва ли не в сыновья. Прибыл на свою первую войну, и благодаря знатному роду уже носил погоны хорунжего, на пехотный манер — подпоручика, успев перед тем окончить какое-то военное училище.
Я в ту пору уже расположился на поваленном древе, винтовочку свою перед боем чистил. А то, пока через всю страну ее вез — решил упаковать по-людски. Обильно жиром смазал да в ветошь обернул, чтоб не заржавела, а то с этими поездами чудными, с бесконечными пересадками, всякое случалось. Бывало, целые сутки на вокзале куковать приходилось, подчас под проливным дождем, а я ведь не барин какой, да и лишнего гроша тратить не хотелось. Все, что зарабатывал, на жизнь уходило, домой почти ничего не привозил. Да и было бы куда везти… Так что единственной моей заботой всегда были справная одежда да исправное оружие. Вот и сидел теперь, лишний жир вытирал, дабы затвор в самый ответственный момент не подвел, коли ворог решит налететь, пока мы на позиции выдвигаемся.
— А вы сами поразмыслите, ваше благородие, — усмехнулся я, намеренно сокращая привычное обращение. До его чинов мне было, что до японских «шагоходов»: вроде где-то там, за рекой, они и рыщут, но покуда на горло не наступят — и смотреть на них нечего. Тем более что хорунжий накинул простую казачью бекешу, погоны с которой предусмотрительно спорол.
И не зря накинул. Сказывают, у японцев, хоть и глаза у них узкие, зрение в темноте, что у кошек. Во второй сотне уж двух офицеров снайперы сняли: те встали на стременах, подняли людей в атаку — и первыми же полегли. Командир полка тогда живо приказал всем господам офицерам погоны поснимать да с простыми казаками сравняться, чтоб строй в атаке от неразберихи не рассыпался.
— Дык, вахмистрам и жалование кладут поменьше, — зачастил он, загибая пальцы и перечисляя армейские горести. — И обращение опять же. Вот ты — вахмистр, тебя всякий окликнуть горазд, а ко мне — исключительно по чину, с «благородием». Георгиями не сыпят, да и отношение со стороны штабных…
— Вот вы, ваше благородие, когда сюда прибыли? Уж неделю как? — я добродушно улыбнулся, глядя на этого наивного хорунжего с жалостью. — А как прибыли, чем занимались? Из бумаг не вылезали. Циферки свои перебирали, коней считали, патроны да винтовки учитывали, рапорты строчили. Всю неделю офицеры глаз не смыкали. А я приехал, рапортишко подал, что прибыл при коне и оружии, лошадь в коновязь — и на покой. Завтра же начну с сотней учения, слаживание проводить. А через недельку в дело пойдем, и сотню в бой поведу я. Так стоит ли мне так уж стремиться в офицеры?
— Чудной ты, — рассмеялся господин хорунжий, а мне ни капли не обидно. Все они такие: молодые, горячие, охочие до наград и славы. Тешат себя мыслью, что еще немного лиха хватить — и покроются Георгиевскими крестами с головы до ног.
— Ваше благородие, — не отказал я себе в удовольствии и усмехнулся, — ежели вы все свои бумажные дела порешили и зашли лишь для того, чтобы потешаться надо мной, так лучше б с господами офицерами в карты в палатке резались. К чему вам о моих погонах печься? Вы вот за эту кампанию верным порядком сотника получите, авось и медаль жалованную — за усердие.
Сколько ж я таких казачат на своем веку видывал!
— А вот и получу! — оскорбился он. — И сотника, и медаль! И шашку наградную! Вот увидишь, вахмистр. Как стану командиром сотни, быстро тебя уму-разуму научу! На взвод назначу, а то ишь, разболтал казаков. Ты ходишь, трубку покуриваешь, а они на тебя глядят да ленятся! Уж я-то в тебя дисциплину вобью!
— На то ваша воля, — согласно кивнул я. — Да только мой вам совет, ваше благородие: посмотрите-ка на господина Гусько. Он уж сотник, а я с ним в одной заварушке побывал. Ох и много мы с ним турецкой крови пролили. Вы приглядитесь, что он делает, что говорит, как с казаками обращается. Вы-то, небось, военное училище кончали, пехотной науке обучались. А мы — не пехота. Мы — казаки.
Сколько таких «учителей» перебывало — не перечесть. Да только забывают они всю свою науку, как только в настоящем бою оказываются. Ну да Саянский, хоть и горячая голова, а свой, казак. Я ведь за каждого казачонка в сотне сердцем болею. Хворин в этом плане от меня не отстает: мы с ним люди зрелые, он меня на пару годков старше, так что за каждого солдата, как за родного сына, радеет. Потому у нас в сотне и люди, и кони всегда сыты, одеты, обуты, вооружены да обогреты.