Обогнув стену с правой стороны, мы вышли к небольшому лагерю. На площадке диаметром в полторы сотни шагов замерли шесть орудий неизвестной мне конструкции. Скрытые за деревянным щитом, они ждали своего часа, а рядом с ними зиял вход, похожий на погребной — явно пороховой склад. И вот у входа в этот «погреб» стоял часовой. В отличие от тех, что дремали у костра, этот службу нёс справно: переминался с ноги на ногу, напевал что-то себе под нос, чтобы сон отогнать, а винтовку держал на манер посоха, уперев приклад в землю. На конце ствола у него красовался тот самый диковинный кинжал, что у японцев вместо штыка идёт.
Палатки в лагере выглядели не по-армейски: скорее как гражданские шатры серого цвета, что наводило на мысль об офицерских или артиллерийских квартирах. Из труб тянулся лёгкий дымок, свидетельствовавший о том, что внутри установлены походные печи. На первый взгляд караульных у палаток не было, однако при внимательном наблюдении в тени одной из них обнаружился силуэт. Фигура прислонилась к стене, выходящей на дорогу, и отчётливо ёрзала от холода, пытаясь согреться; для японцев такие десять градусов мороза были аномальными, тогда как нам такая погода привычна.
Отвернувшись от лагеря, я тихо проинструктировал бойцов, притянув их за уши, чтобы обеспечить скрытность:
— Караульных двое, — шепнул я, притянув ребят так, что те аж пригнулись, впитывая каждое слово. — Один у погреба, другой — у забора. Сашка, сейчас я тебя подсажу, ты на ту сторону кошкой прыгай да за погребом хоронись. Я же меж палаток ужом проскользну, прямо к тому, что у забора стоит. Как увидишь, что я своего в оборот взял — тут же на своего сигай. Егорка, ты Сашке подсобишь, коли что пойдёт не так. И глядите мне: ни звука, чтоб ни единой души не спугнуть!
Спина моя от таких гимнастических упражнений ныла немилосердно, да и руки, после недавних-то порезов, протестовали. Впрочем, сейчас, на этаком лютом азарте, боль словно бы притупилась, отошла на задний план. Главное — чтобы кураж этот не испарился раньше срока, а то ведь скрутят нас, сирых, и не пикнем. Попасть в плен — дело нехитрое, да позорное: потом в штабах будут рассказывать, мол, «казак до последнего не сдавался», хотя на деле просто пошевелиться не смог.
Сашка с глухим стуком, точно кошка, приземлился на ту сторону стены. Я же, не теряя ни мгновения, пригнулся и перебежал к противоположному краю, ныряя в спасительную тень первой палатки. Шёл вдоль забора, стараясь слиться с темнотой, а слева, из-за натянутого брезента, доносился мощный, размеренный храп. Поди знай, во сколько у них здесь побудка, но бог весть, как бы им не приспичило вставать ни свет ни заря.
Насчет наблюдателя я оказался прав: узкоглазый, укутавшись в шубейку да замотав лицо тряпками, дежурил с биноклем, высматривая дорогу. Оружия при нем не приметил — небось, схоронил под одежей, да только что его короткий ножишко супротив моего кинжала? Не раздумывая, рванул я к нему. Враг успел лишь издал короткий гортанный вскрик, но я уже мертвой хваткой прижал его к стене, одновременно загоняя клинок под ребра, снизу вверх. Кисть моя сама собой довернула сталь, потроша нутро, а чтоб наверняка — выдернул лезвие и тут же всадил его снова, уже в шею под самую челюсть, целясь прямо в основание черепа. Еще подрагивающее тело обмякло, и я плавно уложил его наземь. Кинжал вытирать не стал — так, в крови, и прибрал, зато бинокль, добытый с супостата, ладно лег в мою сумку.
Оглянулся на пороховой погреб: Сашка с Егоркой, молодцы, уже тащили тело второго часового за бугор, скрывая с глаз долой. Верно рассудили: мертвеца как живого не припрячешь. Теперь оставалось лишь прочесать палатки, найти инженера, да пушки отправить к праотцам.
Нужную палатку я почуял сразу. Среди ряда однообразных серых шатров, приземистая коричневая палатка выделялась чужеродным пятном. Видал я такие еще во время своей африканской кампании, когда мы плечом к плечу с бурами англичанам бока намяли. Точь-в-точь в таких укрывались французские офицеры, что прибывали помогать бурам. Сразу видать — заезжий специалист пожаловал.
Подобравшись к палатке, я осторожно отогнул край полога и заглянул внутрь. Там, на походной койке, в коконе из одеял, угадывался очерк человеческого тела. Я двинулся следом, сжимая в деснице кинжал. Внутренняя тьма шатра, густая, словно дёготь, не давала ничего разглядеть, и мне пришлось замереть, давая глазам свыкнуться с мраком, дабы не совершить роковой ошибки впотьмах.