Видать, моё присутствие, само дыхание незваного гостя потревожило спящего — тело на кровати едва заметно шевельнулось. Мужчина плавно потянул руку к изголовью, под подушку. Глаза мои ещё не до конца притерпелись к темноте, но медлить было смерти подобно: миг — и он выхватит оружие, сорвёт всю нашу затею. Я, не раздумывая, навалился всем весом на койку, рванул одеяло в сторону и локтем пригвоздил его руку, тянувшуюся к револьверу.
Схватка вышла короткой, но жаркой. Я скрутил руки француза, заломив их ему за голову, и налёг всем боком на грудь, а предплечьем так притиснул его к ложу, что горло у него перехватило, лишая возможности издать хоть писк.
— Vous êtes venu me tuer? — прохрипел он, едва ворочая языком, выпучив глаза в безуспешной попытке разглядеть меня в полумраке.
Я надавил на горло ещё безжалостнее, перекрывая ему воздух.
— Vous êtes russe, n'est-ce pas? Épargnez… — сипел он, захлёбываясь хрипом, и в его голосе отчётливо дрожал животный страх перед скорой расправой.
Договорить он не успел — я прижал его к ложу пуще прежнего, всем весом навалившись на собственную руку. Француз забился, словно пойманная в садок рыба, но кровать, на диво, не скрипнула — лишь одеяла с шорохом соскользнули на пол. Брыкался он на удивление яростно, минуту, не меньше, пока совсем не обмяк. Для верности я, не разжимая хватки, плавно вогнал кинжал под самую челюсть, второй рукой надавив на макушку — знаю я этих «доходяг», притворится околевшим, а в спину пустит свинец. И чутье не подвело: под подушкой обнаружился револьвер, точь-в-точь как у того, первого, — тяжёлый, снаряжённый, готовый к бою.
Пока время позволяло, я рысью обшарил форму, висевшую на стенке, и удача мне улыбнулась. Небольшая сумка с картами, схемами, личным блокнотом и патронами пришлась впору, аккурат в мою заплечную торбу, благо место в ней освободилось. Шашки со взрывчаткой я прихватил и поспешил к орудиям. Там Сашка с Егоркой уже вовсю орудовали: укладывали бруски в казенники, выводя шнуры наружу. И правильно — мало просто ствол попортить, надо саму казенную часть изувечить, патронник деформировать, чтобы при попытке выстрела пушку разнесло в щепки, а гильзу в ней намертво закусило. На что именно «япошки» рассчитывали, не ведаю, но калибром их орудия походили на наши полевые.
Оставив молодняк у пушек, я поспешил к пороховому складу — грех было не пустить его на воздух за компанию. Но только я заложил бруски меж стеллажей со снарядами да потянул шнур, как над лагерем истошно завыл горн, созывая всех к побудке. Судя по нарастающему гвалту и суматошным крикам, дело пахло уже не подъемом, а полноценной обороной. Вслед за этим раздались первые ружейные залпы — с той стороны, где мы оставили дорогу, наши уже вовсю схлестнулись с врагом.
Тихо выматерившись сквозь зубы, я швырнул горящий шнур вглубь погреба, даже не тратя время на его аккуратную укладку, и стремглав выскочил наружу.
В лагере поднялся невообразимый гвалт, но Сашка уже был там: выхватив с перевязи «Лишенки» одну за другой, он закидывал их прямо в офицерские палатки. Егорка в это же время запалил шнуры у пушек. Спустя мгновение земля содрогнулась от глухих разрывов — это гранаты начали свою кровавую жатву в тесных шатрах. И хоть Сашка, азартный негодник, и выгреб у Егора все запасы, палаток было столько, что всем достаться не могло. Да только цель была достигнута: паника и неразбериха сковали врага. Солдаты и офицеры, в чем мать родила выскакивавшие из шатров, даже не глянули в нашу сторону — мы же, не теряя ни секунды, тенью прошмыгнули за частокол.
С высоты нам было как на ладони видно, как засуетились японцы в траншеях вдоль дороги. Я побросал парням припасенные «Лишенки» — Сашка с Егором, не раздумывая, метнули их в бойницы, где уже начали занимать места проснувшиеся враги. Оставшиеся три снаряда я зашвырнул в ту сторону, что перекрывала нашу тропу отхода. Взрывы ударили нам в спину, когда мы уже ползком пробирались под проволокой. Пока по нам не стреляли, но стоило добежать до опушки, как за спиной полыхнул пороховой склад. Да так рванул, что горячая волна чуть не сбила с ног, опалив спины. Хотелось бы оглянуться на фейерверк, да не до того: как только мы оказались у кромки леса, воздух задрожал от пулеметной очереди. Опомнились, черти, заметили нас на фоне встающего солнца!
Впрочем, было поздно: со стороны наших позиций на дороге уже грозно ухнули тяжелые орудия, начав методично перепахивать укрепрайон, который теперь мог отвечать лишь редкой ружейной дробью да парой замолчавших пулеметов.