Хохот прорвался из груди помимо воли — дикий, надрывный, сродни ржанию степного жеребца, почуявшего волю. Я бежал по лесной чаще, и с каждым вдохом этот смех становился всё неудержимее, заглушая даже рокот артиллерийской канонады за спиной. Руки начало скручивать судорогой, правая — в огне, словно её клещами драли. Не стерпел, сбросил с плеча бекешу — на рубахе, пропитав полотно, расплывалось багровое пятно. И от этой картины меня накрыло новой волной веселья — так захотелось хохотать, что аж дух перехватило.
— Батька, кажись, того… контузило тебя, — отозвался Сашка, сноровисто подлетая к коню. Ванька, почуяв неладное с первых же залпов, уже держал коней наготове, спрятав их в лощине за густым кустарником.
— Братцы, а ведь смогли! — выдохнул я, едва сдерживая улыбку, и, ухватившись за седло левой рукой, одним махом, через боль, вскочил в седло. — Сдюжили! Теперь наши не просто пройдут, они тем укрепрайоном, как лафетом, переедут! Ну-с, братцы, давай, не зевай! Помчали, пока след не простыл, а там я им такую зарисовку сделаю, какую только пожелают. Осталось лишь свою подпись на той французской схеме поставить — и дело в шляпе!
Мы рванули с места, оставляя позади горящий холм и гремящие выстрелы, и в этом бешеном скаку я чувствовал, как жизнь, выплеснутая в такой риск, возвращается ко мне сторицей. Нас ждала дорога, и теперь, когда вражья оборона была вскрыта, успех был лишь вопросом времени.
Глава 7
— Как бы нас на всём скаку из «Максима» не прошили, — сетовал Егорка, когда мы уже вовсю неслись вдоль проселка, заходя с фланга к растянувшейся походной колонне.
— Ага, «самураи» доморощенные, — усмехнулся Сашка, нарочно прищурив глаза и кривя рот в издевательской гримасе. — Я — Ми-Хер-Сунь-Чай, великий воин из династии Хер-Сунь! Представляю знаменитое японское казачество, ваше благородие!
— А что, похож, — хохотнул Ваня.
Он единственный среди нас выглядел по-настоящему расслабленным. То ли по молодости лет, то ли от того, что не видал воочию того осиного гнезда, из которого мы только что едва выкарабкались. А мне от его слов стало не по себе. Тревога Егора была мне куда ближе: зазевается какой-нибудь пулемётчик из флангового дозора наших же войск, примет в горячке боя за супостатов — и свинцовый дождь нам обеспечен. У них ведь в донесениях значилось, что в сем районе наших пластунов и в помине нет. А тут мы — «красивые», пыльные, на взмыленных конях, во весь опор летим прямо под свои же стволы.
— Попридержите коней, — буркнул я, чувствуя, как рана на плече отдает в такт каждому прыжку лошади. — Сигналим, как учили. Сбросить шапки, поднять ружья вверх стволами, чтоб издалека видать было — свои! Иначе положат, не спросят, как звать.
Смерть от «своей» пули была куда обиднее, чем от японской, и эта мысль, холодная, как утренний иней, вмиг остудила мой боевой раж. Мы летели навстречу своим, надеясь, что нас признают прежде, чем ударят по нам.
И чутьё меня не подвело: охранение я приметил раньше, чем они нас. Десяток бойцов, сгрудившихся в телеге, напряжённо вслушивались в далёкий гул сражения. Наше внезапное появление из лесной чащи стало для них полнейшей неожиданностью.
— Фьють! Фьють, фьюююють! — я свистнул в два коротких и один длинный. Неведомо, как у других, а у нас этот сигнал служил верным опознаванием «свой-чужой». Слова можно подслушать, условные знаки — разгадать, да и цифры подогнать, но такой свист — дело навыка, его за пять минут не зазубришь. А уж тем более — так громко и чисто.
Мужики на телеге всполошились не на шутку. Винтовки в нашу сторону вскинули, однако, к счастью, с пальбой повременят. Встал их старшой — усатый малый лет двадцати пяти, на плечах — ефрейторские погоны, самый, видать, бывалый среди рядовых.
— Стопорись, казаки! Чьи будете⁈ — зычно крикнул он, недвусмысленно наставив на меня наган.
— Вахмистр Гриневич! — отозвался я, поводя конём и сбавляя ход, чтобы не задеть никого сгоряча. — Заместитель командира третьей сотни Первого Верхнеудинского. Командир разведывательно-диверсионной группы. У нас срочное донесение до старшего колонны, живо проводите!
— А откель мне знать, что вы не шпионы? — осклабился ефрейтор, но револьвера не опустил. Стрелки, попрыгавшие с телеги и укрывшиеся за её бортом, напряглись, взяв нас на мушку, пальцы легли на спусковые крючки.
— Можем и постреляться, коли охота пуще неволи, — отрезал я, не сводя с него глаз. — У меня три револьвера в кобурах, у ребят — по паре у каждого. Только коли положишь нас, выжившим из твоей десятки достанется донесение, которое срочно должно быть в руках у старшего. И когда полковник Воронов, командующий южным направлением, проведает, что ефрейтор не пустил его разведывательный дозор, поминай как звали — одним трибуналом не откупишься. Не дури, парень, у самих кровь кипит, и на глупости времени нет.