Поручик ещё добрый час прохаживался вокруг машины, с охотой разъясняя мне устройство её нутра. Показывал щербины на броне — следы от пуль да осколков, учил, как экипаж из чрева стального доставать, ежели случится беда. Продемонстрировал и сноровку: на правой ноге машины выступы литые, куда руку или ногу в опору поставить, на корпусе подножка, а за ней — броневая дверца. Прыгать с трёхметровой высоты — дело не для слабонервных, да только сейчас шагоход на вытянутых ногах стоит, а в бою-то он силуэт пригибает, припадает к земле, чуть не до самых тридцати сантиметров зазора, становясь мишенью куда менее уязвимой.
Удивило меня устройство наводки: автопушки да блок с торпедами закреплены намертво, никакой тебе вольности. Хочешь прицелиться — изволь всей машиной, корпусом на ногах поворачиваться. Зато и ломаться тут нечему — не чета японским «бочкам», где проводку враз перебьют. Подивился я и на японские махины, что Щербак на рисунках показал: восьмиметровые исполины с пятидюймовым орудием и даже с мечом на руке. Смешно, на первый взгляд, а поразмыслишь — каково это, ворваться такой махине в людскую толпу да начать крушить всё направо и налево?
Наконец, окончив сию лекцию, поплёлся я к своим. Парни уже в котелках суп да рис с курицей раздобыли — вкусно, сытно, по-солдатски. После обеда развалились мы на койках, потянуло в сон, да и немудрено: последние дни нас вымотали донельзя. На душе же — кошки скребут. Тяжко осознавать, что те, кто ещё вчера плечом к плечу стоял, сегодня лишь строчкой в списке значатся. А дома их семьи ждут, не ведая, что весточкой о них станет лишь сухая похоронка, коли вообще сподобятся тела предать земле, а не оставят в чужой маньчжурской степи гнить.
Тяжелые думы, словно свинец, навалились на сердце. Сон бежал от меня, как от огня; лежал я, пялился в закопченный потолок, силясь отогнать прочь черные видения. Ребята тоже места себе не находили, ворочались — особенно Сашка, которому эта война тоже не впервые, да и знакомых полегло немало. Лишь Петруха, не ведая душевных терзаний, уснул первым — захрапел этак лихо, да еще причмокивать во сне начал. Под его мерное бормотание, вопреки всем треволнениям, сморило и остальных.
А разбудил нас не рассвет, а визгливый, режущий уши вой сирены. В коридорах казармы поднялась суматоха, загрохотали сапоги — видать, не только нас, но и технарей тревога с послеобеденного сна сорвала. Дверь распахнулась, и на пороге, поправляя на ходу кобуру наплечную с верным револьвером, возник поручик Щербак, наспех застегивая куртку на меху.
— Семен, подъем! А, вижу, уже на ногах. Отлично! — выпалил он, не заходя внутрь. — Вооружайтесь, живо! Грузитесь на «Лешек» десантом, в походном порядке!
Он тут же исчез в коридоре, а я, не теряя ни секунды, рявкнул:
— Слышали, браты? В ружье!
Первым вскочил с койки, хватая винтовку. Собираться нам было недолго: снаряжение у каждого при себе, подсумки снаряжены, шашки на поясе, у меня — бинокль на груди. Все готово к бою, как учили.
Когда мы выскочили из казармы, ангары уже стояли распахнутыми, и оттуда, тяжело топая, выбирались три «Скомороха». У самого входа, склонившись над картой, толковали Солонина со Щербаком. Комбат, завидя меня, махнул рукой: мол, подходи, не медли.
— Кого режем, ваше высокоблагородие? — бросил я на бегу, поправляя винтовку за спиной.
— Боевой настрой — дело доброе, — хмыкнул подполковник. — Слушай задачу: тут в верстах ферма с полями, хат с десяток. Оттуда по нашим позициям артиллерия работает, житья не даёт. Пойдёте в поиск. Две машины — на прикрытии, на случай серьёзного наката супостата, а с третьей — прямиком к хутору на досмотр.
Я взглянул на карту, прикидывая путь: — Тут болотина, а по левую руку — лесной массив. Не выйдет ли так, что мы прямиком под жерла их пушек выскочим? Не положат ли нас там всех?
— А вот это, вахмистр, уж твоя головная боль, — отрезал Солонина. — Техника вам в усиление дана. Ваше дело — подойти скрытно, хаты досмотреть, а ежели встретят плотным огнём — «Скоморохи» в долгу не останутся. Их бомбарды домики эти в щепки разносят, любо-дорого смотреть. Всё, ступайте. До позиций вас подбросят, а там уж — на своих двоих. Выдвигайтесь живо, пока те черти пушки свои на новую позицию не укатили!
— По машинам! — гаркнул я, не теряя ни мгновения.
Подскочил к ближайшему «Скомороху», где уже возился у бронедвери поручик Щербак. Тот ловко юркнул внутрь, а я уцепился за холодный поручень, вскидывая тело на подножку. Оглянулся на своих: Алексеев, как верный пес, пристроился рядом, Егор с Ванькой облепили второй шагоход, а Петруха, не лыком шит, вскарабкался на третий.