Я разровнял сапогом схему, стирая чертежи с земли.
— Всё, господа, разбор окончен. Северов, десять минут на готовность. Выходим на позиции, как только первые снаряды наших трёхдюймовок над фермой запоют. С Богом!
Едва Северов припустил к своим пушкарям, я обернулся к поручику, вглядываясь в далёкую линию горизонта.
— Вот оно что, понял я теперь, чем япошки нас мурыжат! — промолвил я, прищурившись. — Они одно орудие пристреливают, а вторым и третьим — видимость беспокоящего огня создают. Оттого и паузы в стрельбе, а не слитный залп. Сейчас они пристрелку завершат, поправки снимут — и начнут бить точечно, вышибая всё, что торчит. Недаром ведь наши пулемётные гнёзда первыми под раздачу попали — это они так прицел выверяли.
Ухмыльнувшись собственным догадкам, я зашагал к своей машине. Поручик нагнал меня у самого шагохода.
— Послушай, вахмистр, — с любопытством спросил он, первым ловко взбираясь на броню, — ты, часом, академий никаких военных не оканчивал? Расклад-то составил весьма недурной.
Я отмахнулся, усаживаясь на холодную подножку и перехватывая винтовку:
— Воевал много, а академий в глаза не видывал. Я и школу-то толком не докончил. Война — она, брат, получше любых профессоров учит. В академиях-то всё к войнам прошлым готовят, да заумные стратегии плетут, а на моём уровне оперативного простора — тут ум не в формулах, а в хитрости житейской. Чтоб врага насквозь видеть, да шаг его наперёд просчитать, иного и не надобно.
Интересно было бы послушать, как бы стал разыгрывать эту партию какой-нибудь кабинетный профессор, привыкший, что линия обороны — это полнокровная рота в две сотни штыков, а за спиной стоит батарея из шести орудий, да снарядов — хоть пруд пруди, хоть пятьдесят штук на задачу выкладывай. Да только те учебные лакированные картинки с действительностью нашей, окопной, сроду не сходятся.
В нынешнем же нашем положении расчёт простой, да суровый: сперва артиллерией подавить их передовых наблюдателей, а под прикрытием этого редкого огня выводить «Скоморохов» на позиции да начинать движение, прижимаясь к разрывам своих же снарядов. Ежели прикинуть на глазок зону поражения — выйдет эдакий эллипс, как сказали бы мудрецы из академий. Наложишь его на японские хаты да траншеи — и сразу видно, где их артиллерия огрехи допускает. К той зоне на триста-четыреста сажен подойти можно, а как только канонада поутихнет — двигать вперёд, уже под прикрытием наших пулемётов. Вся суть в том, чтобы передавать задачу от оружия к оружию: враг не должен головы поднять под плотным огнём, пока наша пехота не выйдет на дистанцию верного выстрела.
Почему же в пекло первым лезу я? Ответ прост: опыта в таких делах у меня за плечами достаточно. С револьвером в одной руке, с шашкой в другой — я сумею на себя внимание супостата отвлечь, а ежели совсем прижмут к земле — «Скоморох» сзади подсобит, выжжет всё свинцом. Нам с Алексеевым предстоит первыми «прощупать» вражью линию своими телами, и тут решают не стратегии, а наглость, опыт да звериное чутье. Быть может, и переоцениваю я свою удаль, да только внутренний голос, что ещё ни разу не подводил, твердит мне твёрдо: здесь и сегодня я свою голову не сложу.
— Начинается! — крикнул я, когда воздух над головой разрезали тяжёлые хлопки наших трёхдюймовок, притаившихся верстах в семи сотнях позади.
Работали пушкари с укрытых площадок, чтоб ответным огнём не накрыло — да только с двумя-то орудиями против японских батарей много не навоюешь. Кто-то там у супостата смышлёный сидел, небось, иностранные советчики лад давали, как нам жизнь попортить.
— Ну что, с Богом! — отозвался Щербак.
Он, не мелочась, вывел нашу машину аккурат в центр строя, подставляя нас под прямой удар ихнего шагохода. Рискованно — мать честная, — да ведь кто не рискует, тот шампанского не пьёт!
На окраине фермы заухали первые наши разрывы, а «Скоморох» наш, словно исполинский зверь, лихо перемахнул через траншеи на вершине холма. Пехотинцы наши — чумазые, прокопчённые — глядели на нас, казаков, во все глаза: стоим мы на подножках, одной рукой за скобу вцепились, а в другой — у кого шашка, у кого револьвер. Я свою шашку наголо выставил, лезвие на солнце поблёскивает, а наган под скобу засунул, чтоб в суматохе не выронить. В груди — огонь, в голове — азарт дикий, безумный! Сейчас мы им зададим, лишь бы клинок не подвёл!