— Эх, раззудись плечо, развернись рука! — прорычал я сквозь зубы, пряча шашку в ножны, а наган — в сумку.
Вдавился плечом в станину и в одиночку, на жилах, попёр эту махину. Ох и тяжела, бестия! Фунтов триста, не меньше, в ней наберётся. Слава Богу, колёса у лафета целы, крутятся, а то пришлось бы на горбу корячиться. Выкатил я её аккурат к проходу, поставил посерёдке, чтоб стволом она прямо на центральную улицу глазела — самое то для «Бочки» будет.
Сбегал следом за ящиком со снарядами, подволок поближе к позиции. А рука правая, иродова дочь, совсем занемела, словно не моя стала. Бекеша вдруг тяжелее пуда показалась — скинул её в грязь, чтоб не стесняла, следом сумка да винтовка полетели. Кубанка, видать, так и валяется где-то в жиже простреленная. Обошёлся одной рубахой на голо тело, да в штанах с сапогами остался — так сподручнее.
Снаряды японские — сущие игрушки, ежели с нашими сравнивать, да и калибр-то пожиже. А механизм у пушки чудной: вместо нашего привычного клинового затвора — поршень. Да ничего, я и не с такими «иностранками» дело имел! В бытность свою на Балканах, у турков каких только орудий не видывал — и французов, и англичан, и немцев. Мы там, считай, со всей Европой повоевали, хоть и значилось в бумагах, что лишь с султановыми людьми бодаемся.
Зарядил я пушку, прицелился, да и затаился в тени лафета, сжимая в руке третий револьвер. Ждать пришлось томительно долго — время, словно деготь, тянулось. Там, на другом конце поселка, оба наших «Скомороха» вовсю окучивали японские гнёзда: два пулемёта в ответ огрызались, да пушка вражья разок-другой ухнула — видать, супостаты тоже на прямую наводку вышли. А вот справа шум боя поутих, стихло всё. Не пойму, то ли наших подавили, то ли они всех побили, а может, японская пушка, что их там ждать должна была, — так это ж моя добыча, я её нагло увёл!
Я же всё «Бочку» поджидал. К левому флангу ей ходу нет — там, в лоб, её четыре крупнокалиберных пулемета встретят, щит в клочья разнесут, а дальше — дело рук нашей пехоты с гранатами. Значит, полезет в обход. Через поле — не с руки, на виду будет, так что пойдёт, как пить дать, по центру, мимо меня. Я и приму её, родимую, прямо в борт. Одно тревожило: а ну как на правый фланг свернёт, раз там теперь тишина? Но я уповал на Господа, да на то, что за грохотом канонады мой манёвр да пушка припрятанная останутся не замеченными.
И то ли молитвы мои дошли до небес, то ли японцы от пальбы своей совсем слух потеряли — только вижу, ползёт «Бочка». Идёт между изб, по центральной улице, прикрываясь крайними домами, чтоб с поля её не приметили. Выглядывает аккуратно, бочком, словно вор. Слева у неё как раз пулемёты — самое то, чтобы нашу пехоту отсечь. До неё метров тридцать, не более — громадина, прямо над забором возвышается. А вслед за ней, гуськом, десяток пехотинцев тянется. Один руками машет, горло дерёт — приказывает, видать. Мне уж не слышно: в голове звон да гул, будто шмели роятся. Я же, не спеша, навел ствол чуть повыше забора — в самое уязвимое место, в спину этому стальному чудовищу.
— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, пошла! — взревел я, дёрнув за спусковой шнур, и едва успел отпрянуть в сторону.
Грохнуло так, что даже сквозь окаянный звон в ушах почуял нутром мощь выстрела. Пушку мою, ничем не закреплённую, отшвырнуло назад почти на полметра. «Бочка» же, приняв увесистую затрещину прямо в спину, пошатнулась, словно пьяная. Её щит, полыхнув ослепительно-голубым, тут же налился тяжёлым фиолетовым цветом — верный признак того, что магия на пределе. Я же, не мешкая, руки сами собой зашевелились: выхватил из ящика новый снаряд, дослал в камору — всё споро, на чистом навыке.
В этот миг и наши со стороны поля подсобили, начали поливать вражину крупным калибром. Видал, как мимо пронеслась торпеда — не попала, зато разнесла угол избы в щепы. Обломки брёвен, массивные да неторопливые, красиво взмыли в воздух и посыпались на «Бочку» сверху; щит их пропустил, не заметив, а вот от пулеметных пуль он то и дело содрогался фиолетовыми всполохами. Я не дал ему передохнуть: выждал миг и всадил второй снаряд прямо в то же место — точно в броню над люком на спине.
Раздался сухой удар, снаряд рванул об сталь. Пробил ли — Бог весть, да только экипажу внутри стало так худо, что машину аж перекосило, и она осела набок, зарывшись гусеницей в грунт. Не теряя ни секунды, я уже тянулся за третьим снарядом, чтобы окончательно добить эту стальную тварь.