К тому времени, как я изготовил трофейное орудие к новому выстрелу, на спину «Бочки» уже карабкалась наглая физиономия в кубанке — видать, Сашка Алексеев полез экипаж выкуривать. На центральную же улицу высыпала наша пехота, споро развернув в окопе захваченный пулемёт.
Ефрейтор — парнишка ещё, а туда же, в бой — надрывался, выкрикивая команды, и руками в разные стороны махал, расставляя стрелков по ячейкам. Заметил меня, тоже чего-то проорал, да я лишь по уху себя хлопнул, показывая, что после канонады глух, как тетерев. Ефрейтор согласно кивнул, что-то приказал бойцу, и тот поспешил в мою сторону.
Минуты не прошло, как к моему орудию подвалил шагоход. Из люка высунулась довольная, перемазанная сажей рожа Щербака; лыбится, стервец, точно кот, объевшийся сметаны. Губами шевелит, кричит чего-то, да до меня — ни звука, лишь в голове шум, как на ветряной мельнице.
Поручик, смекнув, что я совсем контужен, укрыл машину за стеной здания, присел на «корточки», да спрыгнул на землю. Подошёл, выудил из кармана папироску да спички. Я с благодарностью принял, присел у колеса нашей трофейной пушки и затянулся густым дымом, ощущая, как унимается дрожь в руках. Справа меж домов промелькнул наш другой «Скоморох», а за ним — пехота волной. Старший их тоже руками машет, отдаёт распоряжения, а для меня весь этот смертный бой слился в один монотонный, вязкий гул.
Сжал в кулаке рукав рубахи, утер лицо от пота да крови — сплошная мазь, не разберешь, моя ли то кровушка со шрамов натекла, аль японская, что на меня в рубке набрызгала. Щербак, глянув на мой вид потрепанный, подался к тому месту, откуда я пушку свою приволок, видать, проверить решил, что я там учинил.
Вернулся скоро, пихнул меня носком сапога в голень, чтоб на него взглянул. Гляжу — а он лыбится во весь рот, в ладоши хлопает, да пальцем большим вверх тычет, мол, молодец! Мне-то что? Пожал плечами, да продолжил папиросину дотягивать. Горькая — мочи нет, в горле дерет. То ли дело табачок мой в трубке, что на базе, в вещмешке, остался. Эх, покурить бы сейчас по-человечески!
Покурил, приложился к фляге — вода холодная, аж зубы свело, зато внутрь будто жизнь вернулась. Натянул бекешу — вся в грязи, хоть сажай картошку, будто ее кто до меня в землю втаптывал, — укутался, и вроде полегчало, дрожь унялась. Щербак еще таблетку подсунул, странную: на вкус — приторно-сладкая. Да только диво случилось: с полчаса прошло, как в голове прояснилось, и звуки к ушам вернулись. Пускай писк противный в левом ухе и остался, да зато слышать стал — и то хлеб!
— Потери каковы? — глухо спросил я, когда шум в ушах поутих и рассудок вернулся в норму.
К тому времени наши «Скоморохи» рассредоточились по дворам, занимая оборону. Щербак так при мне и остался, а чуть погодя к нам подошёл подпоручик, вид имел утомлённый, но деловитый.
— Восемь душ положили, — негромко отозвался пехотный офицер, глядя куда-то в сторону. — Первый взвод с разворота нарвался на засаду, пулемётами их прижали. Ещё десяток раненых наберётся — это уже общие потери, с обоих взводов. Японцы в хатах по норам попрятались, дочищаем помаленьку.
— Оно и ладно… — кивнул я, принимая горькую правду. — Приемлемо, почитай. Саня, у тебя как обстановка?
Технарь, не дожидаясь приглашения, ухмыльнулся во весь рот:
— Во второй машине оператора контузило знатно. Япошка подсуетился, гранату под борт закинул, вот её и тряхануло со стороны парня. А в остальном — всё при нас, строй держим. Техника цела: краску ободрали, где-то вмятины оставили, да броню-то не пробили. Так что воевать можем.
— Слушай, — я прищурился на него, припоминая недавний бой. — А как вы с «Бочкой» разминулись? Я видел, как она в нас залп всадила. Впервой в жизни глядел, как магические щиты на машинах работают. Признавайся, ты что ль из этих… колдунов великих?
— Да каких там «великих», остуди пыл, — отмахнулся Щербак, усаживаясь прямо на землю рядом со мной и протягивая ещё одну папиросу. — На моторе стоит контур магический. Пилот своей силой его разжигает, заклятие накладывает, а потом лишь поддерживает. На движке усилители стоят — они за щит отвечают, контур отдельный, наружный. Ежели щит перегрузишь — он на перезарядку уходит. Пилот, как остынет, снова запитать может, а там контур щита у движка подсосёт — и опять как новенький. На наших «Скоморохах» защита минут десять стынет, если контур целый и выбили только сам щит.
Он прикурил и виновато добавил:
— Слушай, ты это… извиняй, что я так. Бросил тебя там. Думал — всё, хана тебе пришла, не успели, мол, вместе толком повоевать.