Мы поспешили — через пять минут были готовы. Ещё минут десять ушло на погрузку. Больше всего провозились с телегой: прицепляли её цепями к «Бочке». Моими снарядами ей скобы на спине посносило, а в полевых условиях приварить их — дело пустое. В итоге накинули цепи прямо на стволы орудий, обмотали крепко. Должно держать, а ежели погнёт — не беда, шагоход всё одно трофейщикам отойдёт. Я ведь не дворовой казак, мне такое имущество в личный трофей не запишут, дадут деньгой, да и хватит с меня.
На телеге было тесновато, да и я, признаться, не из тех, кто привык жаться — комплекция у меня не японская, вот и раскинулся, ноги распрямив. Пришлось их вовсе на борт закинуть, укладываясь полулёжа на тюки с винтовками да мешки с патронами. Всё это — трофейщикам, на большие склады; после за всё уплачено будет, да деньгу на весь отряд поровну поделим.
Помимо меня в телеге ехали двое — пилоты вражьи, судя по форме, а также три женщины. Одна, видать, постарше, моего возраста, и две девчонки лет двадцати, хотя поди их разбери — азиаты эти до сорока лет на одно лицо, а потом в момент седеют да морщинами покрываются.
Женщины меж собой перешёптывались, а пилоты молчали, зыркая по сторонам, да время от времени буравя меня злым взглядом. Я же, развалившись вольготно, заставил всех пятерых к одной стенке прижаться — теснились они на свободной половине. Да тут уж не обессудьте: пленникам комфорт не положен. Я человек раненый, от нехватки доброго табака в трубке душой маюсь, мне, почитай, покой нужен.
— Русский, — негромко позвала меня старшая из них.
— Чего тебе? — отозвался я, лениво повернув к ней голову.
А ведь миловидна, чертовка. Лицо — будто с фарфоровой табакерки, румянец лёгкий, волосы смоляные в аккуратный пучок убраны, заколками скреплены. Жилетка на ней меховая, цветочками расшита, а под жилеткой — кофта с рукавами широченными, воротом-стойкой. Прямо барыня восточная, не иначе. Шаровары по лодыжкам подвязаны, узорами завитыми усыпаны, а туфельки — крохотные, почти кукольные, тоже всё в цветах. Богатая, сразу видать — либо купчиха, либо жена чиновника важного.
— Вы командир? — спросила она, слегка растягивая слова. Акцент у неё был забавный, непривычный. Эх, сюда бы Петруху — тот бы уши ей прожужжал, он до восточных штучек охоч, хлебом не корми.
— Я казак, — ответил я, усмехнувшись и покосившись на пилотов: те при слове «казак» невольно поморщились. Знают, значит, наши порядки.
Женщина, заметив их гримасы, обернулась к ним и начала о чём-то расспрашивать. Тут-то меня и осенило: не японка она! Уж больно речи разнятся. С девчонками своими говорит — словно поёт, звуки переливаются, окончания на согласные ложатся, интонация прыгает. А с мужиками — голос ровный, монотонный, звуки совсем другие, всё больше на гласные нажимает. Выходит, два языка в ходу, и женщина эта, судя по всему, из местных, либо из страны какой соседней, что с Японией волею судеб повязана.
— Да Цзе, — внезапно произнесла она, протягивая мне тонкую руку. — Я Да Цзе. Имя.
— Дарья, стало быть? — тихо усмехнулся я, заметив, как женщина торопливо закивала — видать, уж доводилось ей слышать такой оборот на наш манер. Улыбнувшись, я осторожно пожал её хрупкую ладонь. — А я Семён.
— Се Мен? Семяо, — повторила она, ответив мне улыбкой. — Вы — Семяо. Благодарность, непослушный.
Прикрыв лицо широким рукавом, женщина звонко хихикнула. Я озадаченно на неё покосился, не разумея причины такой веселости.
— Я слышать, — пояснила она, и в голосе её прорезались лукавые нотки. — Казак непослушный, ругаться старший.
Сказав это, она, должно быть, перевела свои слова подругам, что до того с любопытством меня разглядывали. Девушки, по примеру Да Цзе прикрыв рты ладошками, принялись тихонько смеяться. Японцы, не разумея, над чем потешаются бабы, лишь недовольно косились в нашу сторону, по всему видно — решили, что я с ними тут развожу флирт прямо под носом у конвоя. Один из пилотов не выдержал, рявкнул что-то злое в их адрес, но получил в ответ такую колкость, что девчонки расхохотались пуще прежнего.
Так мы и тащились: я помалкивал, а Дарья всё донимала вопросами — то про бекешу мою выспрашивала, то про шашку, то откуда родом. Любопытная, ничего не скажешь, да только у меня привычки дурной нет — болтать лишнего с чужеземками. Кто знает, в чьи уши потом её речи попадут? Отвечал я пространно, а коли что разузнать пыталась — обходился коротким словом.
К лагерю подошли уже в глубокую ночь. Патруль нас встретил, на проходной досмотрел, и только потом дозволили к ангарам следовать. Когда остановились да орудия трофейные отцеплять стали, Щербак меня придержал: мол, сам на доклад сходит. Оно и верно — после той перепалки со штабс-капитаном меня к офицерам подпускать опасно, не ровен час — до драки или пальбы дойдёт.