После лекций — обед, а там и практика на свежем воздухе. Сперва пешим строем: гонял я своих казачат и технарей с винтовками, чтоб приучались к вражьей позиции подкрадываться по-пластунски, на засады отвечать не суматошно, а с рассудком. Учил под огнем супостата перестраиваться, лавировать меж укрытий, подавлять супостата огнем точным. А уж после — работали в связке: разведывательная тройка впереди шагохода, прикрытие — позади. Делились на группы: одни таятся, норовят «диверсию» совершить, бутылку с водой в машину забросить, другие — глаз вострят, охотятся на лазутчиков. А потом менялись ролями, чтоб каждый на своей шкуре и прелесть засады, и горечь обнаружения познал.
Тренировались мы усердно, до самой темени, а уж посля — допрежь отбоя — приступали к одолению железа: тягали снарядные ящики, упражнялись в ладке да спорой перезарядке торпедных блоков. Казаки наши, плечистые да жилистые, снаряды вверх подавали, а технари в поте лица принимали да по ячейкам раскладывали. А как стемнеет — обратно выгружали, укладывая штабелями на холодный бетон ангара. Десяток таких заходов — и вот уже лица у всех залиты потом, ноги гудят, будто налитые свинцом, а в очах темнота. После таковой нагрузки — ужин, коий казался вкуснее царского пира, да банные процедуры. Первые седмицы спали, как убитые, — что казачата, что технари, — не просыпаясь до самого рассвета. Ох, и кляли же они меня тогда на чем свет стоит! Грешным делом, и сам я себя корил: зачем эдакую муштру лютую выдумал? Да еще, на беду свою, испросил бумаги у батальонного командира, чтоб всё было по уставу. А он, старый служака, лишь в ус посмеивался да благословил на экзекуции, даже холостых зарядов не пожалел для обучения.
Время же полетело — будто птица подстреленная. Полковник наш, с которым мне свидеться пока не довелось, заприметив нашу потешную возню, стал подкидывать мне всё новых курсантов. В основном — молодчики-офицеры: погоняют с нами пару дней, глаза вытаращат от такой науки — и назад, в свои роты, своих ребят гнуть. Так за неполный месяц я через свои руки пропустил, почитай, всех строевых командиров, кои были в полку.
Слаживание наше шло успешно, споро. В боевые вылазки нас посылали нечасто: после того, как мы лихо ферму под корень взяли, начальство решило поберечь столь ретивых вояк. На линии фронта устоялось вялое позиционное кровопускание, так и прошел весь январь в окопном стоянии.
А награда моя — Георгиевский крест — нашла меня еще под Рождество. Обмывали сие событие в узком, доверенном кругу, собравшись тихим вечером и честно выторговав у Дашки пару бутылок зелена вина. Заодно справляли и повышение Сашки: его жаловали новыми погонами, так он всё ходил, красуясь золотистой полоской, и с такой любовью их пришивал, точно икону окладом украшал.
Дарья же, видя мою холодность, приутихла, хоть по-прежнему нет-нет да и стрельнет в мою сторону глазом, да мелькнет наготой, когда судьба ненароком сведет нас в полумраке комнат. Но я — кремень, непреклонен. Уж почитай, перестал я в ней видеть девицу, заглядывающую в душу, а сделалась она для меня вроде как мебелью — частью нашего общего жития. Знакомая, что за столом брякнет словцо-другое, не более того.
Моё же равнодушие, видать, её за живое задевало. Уж не раз доносили, что нашептывает она про меня другим девицам гадости. Пришлось принять меры: в назидание запер её в отдельной каморке, сославшись на простудную хворость. На третьи сутки, видать, одумалась: покаялась, слезы лила, обещала язык прикусить. Да и прочие девицы — люди разумные, на глупости падкие не были. Им моя кубанка, пулей прошитая, вещала куда доходчивее, чем злые пересуды китаянки.
Шапку я, кстати, менять наотрез отказался. Счел — есть в том свой знак судьбы. В полку уж привыкли: знают, что я на голову ушибленный, лишний раз обходить стороной стараются. А кто не в курсе — завидев меня, лишь затылок чешет, дивясь, каким чудом я с эдакой дырой на макушке белый свет копчу. Кубанку я привык носить сдвинутой на темечко да чуть набок, вот пуля снизу и вошла, прошив весь мех, да сверху вышла.
Ох, и докучали же мне тыловики! Предлагали за мою рванину пять новеньких, с иголочки, кубанок — больно уж приглянулся им сей «боевой трофей». Да только разве ж можно было отдать? Дорого мне та дыра обошлась. Для меня она — вечное напоминание: не сегодня-завтра и буйная головушка моя может так же легко быть прошита насквозь.