Впрочем, сейчас я бы с радостью в кресло оператора пересел. На беду нашу, на полном ходу влетели мы в этакую кутерьму, что хоть глаз выколи. Снег повалил стеной — хлопья крупные, тяжелые, ветер их так и крутит, так и хлещет в лицо. Чем дальше, тем белее всё вокруг, хоть повязку на глаза накладывай. Немудрено, зима-матушка в силу вошла, не то что декабрь — тот стоял бесснежный, сухой, аж проталины чернели, а нынче — кругом всё в белом саване.
Однако ж, по сугробам мы прошли от силы версты две. Вдруг — рывок, лязг железа, и колонна встала. Щербак распахнул дверь, высунул заснеженную голову наружу:
— Гриня! — прокричал он, стараясь пересилить вой метели. — Ты там, живой ещё? Не сдуло тебя, окаянного, с брони?
— Вашими молитвами, господин поручик, — усмехнулся я, потирая онемевшие щеки. — Но лицо-то моё, кажется, снегом прожгло до самой кости. Скоро ли до японских позиций? А то вместо славных бойцов привезете вы к месту назначения одни сосульки, что лишь звенят на ветру.
— А вот тут, дружище, незадача вышла… Кажись, проскочили мы линию-то, — отозвался Щербак. Он выбрался из кабины целиком и, воздев ладонь, окутал её ровным магическим пламенем, подсветив развернутую карту.
Я взглянул на бумагу, затем огляделся вокруг — и впрямь, кругом чужая мгла. Коли прикинуть, сколько мы уже отмахали, то группа наша усвистала верст на десять вглубь вражеских пределов. Впрочем, фронт сей был фронтом лишь на бумаге: не было единой сплошной линии окопов. Попадались лишь отдельные опорные пункты да укрепленные позиции. Местами, конечно, супостаты окапывались друг против друга, но чаще норовили занять деревни да села, предпочитая коротать стужу под крышей, нежели морозить себе задницы в лесах да на продуваемых сопках. Разве что когда возвышенность сулила особую стратегическую выгоду — тогда уж цеплялись зубами.
То, что мы проскочили столь опасное место на полном ходу и без единого выстрела — чистая удача, а не расчет. Просто Господь миловал, не свел с обозниками да дозорными разъездами. Да и маршрут мы проложили в обход известных неприятельских лежбищ: к поселениям близко не приближались, лишь изредка завидев вдали тусклые огни домов, до которых было добрых две версты. Теперь же встал вопрос, где голову преклонить да дух перевести.
— Изначально я чаял укрыться на пятьсот пятой высоте, — задумчиво пробормотал Щербак, водя пальцем по карте, где красными чернилами были помечены возможные точки для нашего телеграфного узла. — Место там видное, сподручное для связи. Да только чует мое сердце: ежели план наш, упаси Боже, попадет в руки япошкам — а они, зная их пронырливую разведку, своего не упустят, — то станут нас там искать, ежели не встречать с почестями. Придется поискать приют понадежнее.
— А скажи на милость, поручик, — я ткнул пальцем в помятую карту, — нам позарез нужно следовать лишь тем отметкам, что штабные стратеги начертили? Мне, признаться, вот эта высотка по душе — четыреста двенадцатая. Она меж трех их потенциальных точек лежит, а до ближайшего селения — пять верст в низине. Мы оттуда, как с ладони, всю округу просматривать будем. А случись что — на склон подадимся, там и укрытие, и отстреливаться сподручнее: снизу гранату не докинут, да и прямой наводкой не возьмут.
Щербак тяжко вздохнул, сворачивая пергамент и пряча его в планшет:
— Хм… И то верно. Чего же её в штабе не приметили? Нет, Гриня, тут дело нечисто.
— Да что там «нечисто»! — я пренебрежительно хмыкнул, кутаясь в бекешу. — В командовании — люди те же, что и мы, только мундиры на них расшиты побогаче, а ума, небось, столько же, если не меньше. Выбрали точки те лишь потому, что цифирьки к пяти сотням ближе. Им же как кажется: чем выше залез, тем дальше увидишь. Вероятно, и с твоей «эфирной» связью у них логика такая же. Нет, поручик, идем к четыреста двенадцатой. Там разобьем времянку, скинем лишний груз, оставим два экипажа — один на отдых, другой на дежурство. А сами на твоем «связном» Скоморохе совершим вояж: проскочим первую точку, третью, а до второй — пешим порядком, скрытно.
Щербак окинул меня изумленным взглядом:
— Дельно мыслишь. Ты, вахмистр, хоть и закончил лишь церковно-приходскую, а в тактике — головы полетят, коли в училище поступишь, всех там за пояс заткнешь. Шпаришь как по Уставу, да с такой чертовщинкой, с хитрецой… Учиться тебе надобно, Гриня, к наукам припадать.
— Иди ты в пень со своими науками! — рыкнул я, подталкивая его в сторону кабины. — Рычагами своими лучше работай, а то холод стоит собачий, а мы тут стоим, всеми ветрами продуваемые. Давно бы уже на привал встали да хоть огонек скрытый развели, чтоб кости согреть, а ты всё «учиться, учиться»…