Я отвесил ему чувствительный подзатыльник и, не мешкая, начал отползать в чащу, подальше от этого проклятого гнезда.
Весь обратный путь к вершине казачата брели, опустив головы, точно нашкодившие коты. Понурые, пришибленные — неудача вылазки жгла им сердца. Думали, раз «языка» не добыли, да сундуков с картами не приволокли, стало быть, и проку от нас никакого. Глупые! Не ведают еще, что истинный разведчик не только саблей да винтовкой орудует, но пуще того — глазом зорким да умом пытливым.
А я, пока плелся следом, в уме всё увиденное по полочкам раскладывал. Многое удалось подметить, если знать, куда смотреть. Во-первых, супостат в поселке хоть и укрепился, а расслабился не на шутку. Видно, командует там не вояка-офицер, знающий цену каждой пяди земли, а какой-нибудь интендант тыловой, хозяйственник сухорукий. Порядок-то наводят, а вот страха перед врагом не имеют: ни дозоров тебе по округе, ни окопов вырытых, ни засек — один лишь беспечный лязг телег по дорогам. Лес кругом дремучий, дуб да сосна в обхват, а они и частоколу не поставили, и гнезд для стрелков не подготовили. Живут, словно в глубоком тылу, будто и нет войны вовсе, будто фронт остался где-то за тридевять земель, а не под самым их носом.
Далее: поселок, по всему видать, прибран к рукам плотно. Народ местный либо в полон угоден, либо к работе на ремонтных станках приставлен — палаток-то я не приметил, стало быть, японские солдаты по избам китайским расселились. В поселке домов-то — раз-два и обчелся, сотни полторы от силы. Раз там две сотни штыков, а то и больше, значит, под завязку набито. Питаются из общего котла, обозы с провиантом по тракту тянутся — жизнь у них налажена, размеренна, случайным бродягам там делать нечего, сразу заметят. И работа там кипит нешуточная: грохот молотов до самой горы долетает, хоть и три версты до них, не меньше. Бинокль наш старенький дальше самой кромки домов ничего не выхватывал, но и того достаточно, чтобы общую картину сложить.
И покуда молодежь все грезит захватом донесений секретных, будто в бумажках вся правда и сокрыта. А я-то знаю: бумага — она стерпит всё, особенно коли пишет её писарь в теплом кабинете, по карте водя пальцем. В донесениях у них всё гладко, да на деле — сущая профанация. Напишут в отчете, что батарея боеготова, а на деле у них порох в снарядах от сырости в кашу превратился, или пулеметы затрофеенные в углу гниют без присмотра.
Настоящий разведчик не на донесения молится, а на окопную правду глядит. Увидишь, как снаряды под дождем бросают, или как стволы у пулеметов ржавчиной покрылись — вот тебе и вся стратегия неприятеля, без всяких там гербовых печатей. Бывает, что взгляд внимательный да мысль трезвая стоят дороже целого обоза с «секретными» донесениями, в которых и правды-то на грош.
Потому и поговаривают в войсках: «Разведка — глаза армии, а глаза должны видеть суть, а не призраков». Опытный пластун, воротившись из-за линии, не станет с порога кричать о том, что увидал, а сперва переберет добытое в уме, отделит зерна от плевел. Иной горячий голова доложит всё подряд, как сорока, — что видел, что почудилось, что сам домыслил. А командир, человек занятой, поверит на слово, не станет доискиваться правды, — и вот уже полк летит в ловушку, под перекрестный огонь, которого «в отчетах не значилось».
Бывает, ворог пулеметы свои припрячет, на станины в окопы опустит, укроет брезентом — и не видать их в бинокль с пригорка. Разведчик, коли глаз не наметан, доложит бодро: «Чисто, ваше благородие, позиция оставлена!» Пойдут наши цепями в рост, под гармонь да с удалью, а из-под земли, как черти из преисподней, — пулеметный стрекот, и всё, пошла косить коса сермяжную правду. И ведь разведчик вроде как не лгал — не видел он пулеметов, — а выходит, что подвел под монастырь всех. Эх, наука эта ох какая нехитрая на словах, да горькая на крови написанная.
— Что-то вы споро, никак не солоно хлебавши? — раздался голос Алексеева. Он поджидал нас у небольшого костерка, скрытого в распадке так, что ни огонька, ни дымка не выдать. Мы подошли, грея на угольях котелок с водой — ни чаю, ни заварки, всё кипяток вприкуску с сахаром, чтоб запахом дурным не выдать себя чуткому носу супостата.
— Да смотреть там, почитай, и не на что было, — отозвался я, тяжело опускаясь на притоптанный снег и вытягивая окоченевшие ноги к спасительному теплу.
Подъем и впрямь занял положенные три часа, да и путь был не из легких — тащили за собой сани импровизированные, к полозьям которых привязали хвойные лапы. Тяжело, зато след за собой заметали споро, словно ветром припорошило, не всякий сыщик разберет, где человек ступал, а где зверь прошел.