— А? Чего? — из глубины землянки, кряхтя и потирая заспанные очи, вылез Щербак. Вид у него был самый что ни на есть мятый, спросонья он еще не разумел, где небо, где земля. — Сказывайте, сколько времени по часам?
— Обернулись за четыре часа, как и полагается, — молвил я, хмыкнув в усы и кивнув на казачат. Те уж споро, по-хозяйски, разбирали сани, пряча следы нашего присутствия. — Местечко, скажу я вам, прелюбопытнейшее нам сунули. Уж не знаю, чья это добрая воля — али злая шутка, — но внизу, в долине, сущий ремонтный стан. Японцы там «шагоходы» потрошат, латают, на части разбирают. По моим прикидкам, три роты пехоты там у них окопалось, не меньше, ну и парочка исправных машин рыщет, а в ангарах — почитай, еще кладбище искореженного железа.
Щербак нахмурился, лицо его, еще секунду назад сонное, вмиг стало жестким, как мостовой булыжник. Он плотнее закутался в шинель, словно пытаясь отгородиться от дурных вестей, и присел к нашему скудному огню.
— Да ну, побойся бога, не может того быть, — проворчал поручик, глядя на меня исподлобья. — Не стали бы нас посылать устанавливать аппараты связи под самое брюхо к японцам. Это же самоубийство в чистом виде, верная гибель в первой же перестрелке.
— О том и речь, поручик, — я задумчиво почесал небритую щеку, чувствуя, как жесткая щетина колет пальцы. — Неладно что-то в нашем штабе, чует моё сердце, неладное. Предлагаю вот что: дождемся вечерних сумерек, часиков этак к девяти, прыгнем на пару наших «шагоходов» — и махнем по точкам, что нам наметили. Надо бы проверить эти сопки, пока темень укроет.
Я сделал паузу, вглядываясь в дрожащие тени от костра.
— Боюсь я, братцы, как бы мы на тех холмах не наткнулись на передовые японские заслоны. И не вышло бы так, что отправили нас туда не ради связи, а чтоб мы, как наживка, выманили их силы да затеяли переполох, отвлекая супостата от истинных замыслов наших стратегов. Попахивает тут большой кровью, а мы в ней — лишь разменная монета.
— Вот теперь-то всё и складывается, — хмыкнул Щербак, потирая переносицу. — Теперь понятно, зачем нам в приказ три машины вписали, хотя по делу хватило бы и двух.
Он споро сходил за своей сумой, выудил оттуда пожелтевшую от времени и частых сгибов карту. Склонился над ней, припав почти вплотную, и замер, точно коршун над добычей. Пять минут — тишина, лишь фитиль в плошке коптит да в лесу дерево потрескивает от ночного холодка. Только линейка по бумаге поскрипывает, да карандаш грифелем чертит — вжик, вжик, — помечая неведомые нам знаки. Наконец он поднял глаза, и в них блеснуло нечто иное — уже не сонное марево, а стальной блеск человека, знающего цену жизни.
— Знаешь что, Семеныч? — голос его прозвучал неожиданно твердо, с той особой интонацией, что бывает у офицеров перед верной сечей. — Если Господь милостив будет и мы из этой передряги живыми выберемся, даю тебе слово: в училище тебя за руку отведу. Запихну, не посмотрю на упирательство! Больно мне, право, видеть, как такой голова, такой знаток ратного дела, всё в вахмистрах прозябает. Тебе полками командовать, стратегические планы строить, а не в лесу с нами снег топтать. Ты ведь, черт возьми, обстановку читаешь лучше любого штабного академика — без карт, без подзорных труб, нутром чуешь, где быть беде, а где — победе.
Я лишь усмехнулся в бороду, протянул руку к кружке Алексеева. Тот, не говоря ни слова, пододвинул мне горячего кипятку, в котором сахарно поблескивала единственная крупица — роскошь в нашем походе.
— Еще раз, поручик, заикнешься про училище, — я пригубил обжигающую воду, — ей-богу, нос отгрызу. Стар я для гимназических забав, каково это мне — с безусыми юнцами за партой штаны протирать? Вон, лучше Сашку, казачонка этого, направь. Ему еще век служить, а я свое отпел. Последняя это моя война, ох, последняя. Не полезу больше ни в какие авантюры, хочу заиметь дачку где-нибудь на северо-западе, под Виипури. Там воздух — что хрусталь, места — почти Карелия, покой да тишина. Душу бы там отвел…
Щербак расхохотался — искренне, беззлобно, по-товарищески.
— Чего зубы скалишь? — не понял я, нахмурившись. — Аль места плохие?
— Места-то дивные, Семеныч, — отсмеявшись, отозвался поручик. — Я про то, что война «последняя» — это ты заливаешь. Ой, насмешил, Гриневич! Такие, как ты, службу не бросают — они ею дышат. Вы служите, пока бог не призовет, или пока пуля не найдет. А ты, поди, из всех моих знакомцев дольше всех в строю, да всё по краю, всё на острие, в первых рядах, где смерть в глаза заглядывает. Так что не убьют тебя — не по зубам ты им, — а до старости еще как до луны пешком. Так что готовься: впереди у тебя еще много «интересных» кампаний. И компаний тоже.