— Мечтать не вредно, полезно — языком на морозе не трепать, — оборвал я его. — Двинули!
Я первым шагнул в целину, прокладывая тропку. Идти было споро: чем выше забирались, тем меньше снег забивал сапоги, зато ветер завывал всё яростнее. Холодный воздух, точно тяжелая волна, скатывался с вершины, набирая силу по крутизне склона. Лесок здесь стоял жиденький, чахлый, и пронизывало нас насквозь — дуло не хуже, чем через частокол дырявый. Впереди ждала гора, а что за ней — тайна, которую мы должны были вырвать у судьбы.
Пришлось обмотать лицо тряпками, коих у нас после визита к одной даме припасено было с избытком. Уж и не упомнит она, должно быть, каких цветов были те платья, что мы, негодяи-казаки, пустили на шарфы. Пока дождешься казенного обмундирования — зима сменится весной, а тут просто, сердито, да и тепло. Ну, пусть розоватого отлива — невелика беда! Под ветром, что швыряет пригоршни снежной крупы в глаза, не разберешь: все вокруг белым-бело, и сами мы, в бекешах своих, давно превратились в призраков, занесенных метелью. Только мех на плечах пожелтел да обледенел, отяжелев от стужи.
Шли ходко, молча, норовя шаг в шаг. Лишь ветер заунывно выл в распадках, да изредка похрустывал под сапогами наст. Винтовки берегли, несли их стволами книзу, чтобы снежная пыль ненароком в канал не попала, а затворы в перчатках грели. Знамо дело, винтовка — не барышня кисейная, выдюжит, а ну как осечка в самый горячий момент? Тут расстояния нешуточные, из револьвера не достанешь, а в бою времени на чистку механизма не отпущено. Глупо будет помереть из-за того, что в стволе льдинка застряла.
А глупость на войне — первая погибель. Молодые да неопытные по глупости своей и кладут головы в первом же деле. Вслед за ней идет самоуверенность, а та уж косит ветеранов, да дураков-романтиков, что мнят себя героями лубочных романов. Таких в каждом отделении — десяток, у каждого в голове подвиги расписаны на годы вперед, а биографии трагические — хоть сейчас в газеты отдавай.
Японцев же погубила беспечность. Еще издали учуял я дух похлебки — густой, пряный, с явным привкусом рыбы и острых восточных специй. Специи те — вещь коварная, запах их на триста саженей в морозном воздухе стелется, а тут еще и ветер удачно дул прямо по склону. Так мы их, кашеваров недорезанных, и выследили. Я двумя короткими жестами отдал приказ: казачатам разойтись, взять стоянку в клещи. Рассредоточились мы саженей по пятьдесят, к вершине крадемся, винтовки наперевес, каждый мускул — как струна. Но стрелять не пришлось.
Картина вышла до того нелепая, что я едва удержался, чтоб не сплюнуть. Солдатики ихние — у костра, а вокруг — ни дозора, ни часового, будто и не на войне вовсе, а на пикнике в мирное время. Сидят, миски на коленях держат, ложками скребут, переговариваются о чем-то своем, лапшу из мисок хлебают. Точно приглашение нам выписали: подходи, мол, берите голыми руками.
Десяток молодцов у костра, да двое чуть в сторонке — эти за склоном приглядывали, как раз с той стороны, откуда, по разумению ихнему, мы на шагоходах должны были нагрянуть. А вышло по-нашему: зашли мы к ним с фланга, как снег на голову. Я вышел первым из тени елей, голос мой в морозной тиши прозвучал гулко, по-хозяйски:
— Здорово дневали, господа хорошие! — я неспешно приблизился на пятнадцать шагов. — Руки вверх, коли жизнь мила!
Те двое, что в карауле стояли, дернулись было к оружию, да не успели — из-за елок Сашка вырос, как из земли, винтовку вскинул. Вмиг сбили мы всю их компанию в одну кучу у костра. Пока двое моих казаков оружие наготове держали, третий принялся пленных вязать. Петруха наш в их наречии кое-что смыслил, так что быстро донес до них простую истину: рыпаться — себе дороже. Мы, мол, не из благородных, в игрушки «рыцарские» не играем. Кинжал под ребро пустим, провернем, а после доложим, что так и нашли — с распоротым брюхом. Мол, не сдюжил самурай, осознав, что против матушки-России пошел, вот и решился на харакири от страха.
— Гляди-ка, Семеныч, а это что за диковина? — я принялся ворошить трофеи.
Набралось изрядно: дюжина винтовок, пара револьверов, штык-ножи, да нож один, особый. Такие я у офицеров примечал, но сколько ни пытали — никто из солдат не признается, чья это вещь, притворяются дурачками. Но взгляд мой зацепился не за сталь, а за тубус — ладный такой, кожей обшитый, в каких обычно карты да схемы важные возят. Только вот внутри не бумага оказалась. Лежал там снаряд, да не простой: гильза длинная, в чехле сидит плотно, сработана добротно, не чета обычной укупорке. Калибр странный — в десять сантиметров будет, с пол-ладони моей, да в длину — ладоней четыре. Сбоку на чехле кармашек маленький, а в нем — рычажок железный.