Я, для острастки, по сторонам огляделся, тубус на локоть подхватил да направил прямо на кучку узкоглазых. Те вроде виду не подали, сидят, головы опустив, а та парочка, что в карауле стояла, аж побелела — затряслись, как в лихорадке. Видать, знают они, что за зверь в этой трубке схоронен, и не сомневаются, что штука эта стрельнуть может — да так, что мало не покажется.
Повертел я этот снаряд, поглядел на него внимательней, да и разгадал загадку. На резьбе крышки, коль ее скрутить, — пропилы аккуратные. Чисто мушка! А целик — на самой антабке, за которую ремень крепится. Ежели ремень натянуть потуже, то, считай, и прицел готов: глаз, целик, мушка — всё в одну линию. А карманчик сбоку — стало быть, спуск, рычаг пусковой. Тяжелая штука, килограммов десять, не меньше. Архаика, конечно, дремучая, но до чего занятно! Будь у меня таких хоть с пяток, я бы без раздумий опробовал, а так — приберегу, за спину закинул, пусть до лучших времен побудет.
Тут и к гадалке ходить не надо: выдумали «узкоглазые» супротив наших шагоходов такую вот «карманную артиллерию». Способ, видать, такой: подбежит японец к нашей машине, метров на десять подкрадется, вскинет тубус на плечо да шандарахнет в упор. Надаль не прицелишься — больно уж примитивно сработано, с топором да молотком, видать, на коленке клепали. Дешево, сердито, да только солдатик этот — одноразовый. Стенки у трубы тонкие, как жесть, давление пороховых газов не выдержат, разлетятся, да и стрелка самого, небось, огнем охлестнет так, что мало не покажется. Либо не разумеют японцы прочности металла, либо в свою исключительность верят, либо жизнь людскую ни в грош не ставят — всё едино, расходный материал они у них.
К назначенному сроку из-за кромки леса показался наш шагоход. Щербак правил мастерски, приземлил машину прямо у костра, аккурат когда мы с казаками похлебку доели. Пленников же наших, чтоб дурью не маялись да побега не замыслили, мы уложили мордами в снег, портки верхние спустили до самых лодыжек. Руки-то связаны, а со спущенными штанами по сугробам не больно-то побегаешь, не то что через забор сиганешь. Порядок у нас простой: двое отдыхают, один бдит, а супостат — в снегу да в узде.
— Бесчеловечно как-то, — недовольно проворчал технарь, глядя на то, как Сашка, не терпящий возражений, охаживает пленного прикладом по пояснице.
Японец под ударами задергался, заверещал что-то на своем птичьем языке — видать, особого обхождения к своей персоне требовал, дворянской крови, небось. Алексеев на те вопли по-своему ответил: добавил пленному сапогом под бок, чтоб прыти поубавилось. Не до нежностей нам сейчас, чай, не в благородном собрании.
— Зато надежно, поручик, — ответил я, не оборачиваясь, лишь подбросил в костер лапника, чтобы пламя вспыхнуло поярче. — Мы нынче в таком тылу, где вся «человечность» — роскошь непозволительная. Она там, на передовой, осталась, под присмотром полковых священников. А здесь, ради сбережения своих молодцов, я не то что дюжину японцев без порток в снег уложу — я им эти самые портки в глотки затолкаю, лишь бы стонами своими на нас беду не накликали. Тишина для нас сейчас дороже золота.
Судя по тому, что успел дознаться Петруха, дело пахло керосином. Эту сопку обороняло всего отделение, сменялись они раз в сутки, поутру, в десять часов. Ни палаток, ни землянок — жили впроголодь, костер и тот с боем выпросили. А заняли позицию аккурат два дня назад, строго по приказу: мол, ждите, братцы, группу русских диверсантов на шагоходах, они непременно сюда полезут.
— Херово дело, — глухо выдохнул Щербак, на лицо его легла тень недобрая.
Вывод напрашивался один, и был он горьким, как полынь: операцию нашу слили. Али шпионы японские у нас в штабах гнездо свили, али командиры наши, прости Господи, до того нерасторопны, что веры им никакой нет. Коли нас здесь ждали еще до того, как мы из расположения вышли, значит, предательство идет сверху, с самых верхов. И докладывают врагу, почитай, в ту же минуту, как чернила на приказах просохнут. Не удивлюсь, если японские штабисты наши приказы читают раньше, чем мы сами их вскрываем.
Кому верить, кто там за тридцать сребреников душу продал — думать не хотелось, тошно. Ясно одно: супостат о нас знает всё. А завтра, ровно в десять, когда явится смена караула да найдет здесь лишь остывшие трупы да следы нашего «Скомороха», для них всё станет совсем прозрачно. Начнут искать, прочесывать каждый куст, каждый распадок, и очень скоро выйдут на наше убежище. Время для нас стало течь быстрее, чем песок в часах, и чем дольше мы топчемся в нерешительности, тем вернее петля затягивается на наших шеях.