— Валить надо, — наконец изрек я, хлопнув ладонями по коленям и поднимаясь в полный рост. Снег с бекеши осыпался, точно мука с мешка.
— Куда? — откликнулся Щербак. Он не сводил глаз с гаснущего костра, всё ещё перекраивая в уме карты да расстановки, будто решал задачу на шахматной доске, где вместо фигур — человеческие жизни.
— Тут правильнее будет спросить — кого, — я усмехнулся, подхватывая с земли винтовку и проверяя затвор. — Сашка! Кончай супостатов, без проволочек. Грузимся! На мародерство время не тратим, оставляем всё как есть. На базу идем, да поторапливаемся. Ночка нас ждет бурная, не до гуляний.
— Что задумал, черт старый? — нахмурился поручик, но всё же двинулся к машине, на ходу подтягивая ремень кобуры.
— Да всё проще пареной репы, — я довольно осклабился, вглядываясь в стылую мглу, что сгущалась меж сосен. — Сработаем как положено, по всей науке пластунской. Ударим, как молния в сухой пень, да уйдем, пока супостат опомниться не успел. О том, что мы здесь погостили, они узнают лишь тогда, когда мы будем в тепле, чаи гонять у себя в хатке, да посмеиваться над байками нашей Дашки.
За нашими спинами слышались лишь короткие, глухие звуки. Алексеев не торопился, не выказывал ни злобы, ни жестокости — просто споро, как скотину на бойне, вскрывал пленным глотки верным кинжалом. Без лишнего цинизма, без мудрствования. Знал, парень, что приказ есть приказ, да и толк в солдатской науке разумел: живой враг — это лишний язык, лишний свидетель, лишняя беда. Оставить после себя дюжину трупов — значит оставить тайну, а играть в милосердие, когда на кону своя голова да товарищи — это прямой путь к погибели.
Никаких следов, никаких жалоб, никакой пощады — вот и вся разведка, писанная не чернилами, а кровью на белом снегу. Мы развернулись и пошли к «Скомороху», оставляя за спиной холодное молчание гор.
Обратно летели — только ветер в ушах свистел, едва ли не быстрее, чем на подходе к сопке. Видать, Щербак, как человек бывалый, тоже разумел: времени на подготовку к нашему собственному «налету» — не просто мало, а почитай, что и нет вовсе. В лучшем случае до рассвета дотянем, а там — поминай как звали. Наш вырезанный конный разъезд в свете этих новостей мог боком выйти, да так, что костей не соберешь. Ежели враг был в курсе, что рыщет в округе малая группа на трех машинах, то запросто мог догадаться, что мы разделились, дабы точки связи прощупать. А раз так, то и на каждой из них, небось, сидит такое же отделение с «ручной пушкой», поджидая нас, как волк зайца. Не сдюжат в бою — так хоть грохотом сигнал подадут, а там уж мобильная группа японская мигом нагрянет. Затеются тут догонялки в незнакомом лесу, зажмут нас в клещи, блокируют — и либо в расход пустят, либо в полон возьмут. А я в плен сдаваться не планировал — не по нутру мне этот басурманский каземат.
В любом случае, всю нашу партию противник просчитал на много ходов вперед, словно мы пешки на доске. Это было не просто предательство — это была откровенная продажа. Кто-то там, в штабных чертогах, наши головы на серебряное блюдо выложил, да еще, поди, поторговался за цену. Надеюсь хоть, голова моя чего-то да стоила, не разменяли нас на грошовую любезность. Было бы совсем обидно, ежели за секретные сведения о нас та сволочь получила лишь… ну, скажем, дешевое плотское утешение.
Сама мысль эта вдруг показалась мне до того нелепой, что я не выдержал. Представилось мне: кабинет, полумрак, ордена на столе позвякивают… И та же наша Дашка, закончив работу, не спеша поднимается, утирает губы платком, берет из дрожащих рук господина офицера запечатанный пакет с нашей операцией и, козырнув по-солдатски, уходит, чеканя шаг каблучками.
Не сдержался — хмыкнул, а следом и зашелся нервным, сухим хохотом. Хохотал до самого приезда, пока не заныли ребра. Лишь когда Щегол опустил машину на землю, я спрыгнул вниз, с силой выдохнул и принялся стряхивать с ресниц ледяные слезы, что застыли на морозе. Обидно было до жути, до скрежета зубовного. Впрочем, рано нас еще списывать в расход: не из таких переделок выходили. У нас еще были все шансы заставить предателей захлебнуться собственным ядом.
— Собирай всех, — бросил я Сашке, едва спрыгнув с брони. Тот, почуяв недоброе, лишь кивнул и духу не теряя, помчался созывать остальных.
Вскоре сбились мы в тесный круг. Лица у ребят серые, обветренные, глаза тревожные — почуяли, видать, что дело пахнет гарью. Говорил я прямо, без обиняков, как на духу: операция наша раскрыта, нас ждут, и дальнейшее выполнение приказа — это верная гибель всей группы. Как старший разведчик, я принял решение: налет на ремонтный стан, шум-гам, уничтожение всего, что шевелится и движется, и — ходу отсюда, пока нас не прижали к ногтю.