Столкновение, как оно на войне заведено, стряслось внезапно, словно обухом по голове. Головная машина, коей правил провинившийся Мориц, вмиг окуталась дымом, словив снаряд в бок — удар пришелся точно, прямой наводкой, со ста саженей, не больше. К счастью, казачат моих в том «Скоморохе» не было, а то б посекло их осколками, как колосья в страду. Я с Сашкой да Петрухой шел во второй машине, под рукой у Щербака, а Ванька с Егоркой — в третьей, под началом Стеганова.
Головной «Скоморох» тотчас юркнул в сторону, скрываясь от второго залпа. Щербак, идущий следом, не мешкая, довернул корпус машины и полоснул короткой очередью туда, откуда прилетел гостинец. Супостат даже замаскироваться не успел: в наступающих сумерках черное дуло орудия на ослепительном снегу было видно, как на ладони. Очередь из нашей автоматической «тридцатки» легла точно по расчету, разметав пушку в щепки вместе с прислугой. На такой дистанции снаряд этот шансов на выживание не оставляет — лишь рваные клочья да древесная труха.
Машину нашу крутануло так, что едва позвоночники в трусы не осыпались. Пилотам-то что — они в креслах вжаты, пристегнуты ремнями, а мы, пассажиры нежданные, вынуждены вцепляться в поручни, что есть мочи. Кабы не страховочные карабины, вылетели бы с брони в два счета — а там уж либо сгубишься при падении, либо япошки добьют. Офицеры-то в плену еще могут на снисхождение рассчитывать, а мы, иррегуляры, для них — что волки в лесу: пристрелят на месте, не поморщатся, чай, не баре какие, а наемники в казенной справке.
Я перебрался поближе к кабине, постучал в стекло Щербаку и, отворив дверь, заорал во всю глотку, перекрывая яростный рык мотора:
— В поселок дуй! Плюнь на эти пушки! Япошки эшелонированную засаду выставить не успели, это так, чтоб нас затормозить, нервы измотать да сигнал подать! Коли промешкаем, сюда их «Бочки» подвалят — и тогда нас точно по веткам развесит!
Поручик лишь кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Понял без лишних слов: не было у них задачи нас похоронить, лишь удержать на месте, пока основные силы не подтянутся, чтоб прихлопнуть, как мух.
В голове крутилась думка о том, что за безумцы решились выйти с пушчонкой против наших «Скоморохов». Либо фанатики, что жизни своей не жалеют, либо самоуверенные гордецы, что не ведают, с кем связались. А может, просто не разумеют, какая мощь скрыта в наших машинах, и мнят, что победа будет легкой, как утренняя прогулка.
Я косился на машину Морица: щит её, магией всполохами играющий, дрожал, светясь болезненно-фиолетовым. Знатная вышла затрещина! Ещё снаряд-другой — и поминай щит, как звали. И не обязательно для этого тяжелую артиллерию в ход пускать: хватит и очереди из «тридцатки», а то и той трофейной «трубы», что у меня за спиной приторочена, — прилетит такой гостинец, и разорвет купол в клочья.
И тут меня осенило: заходя в поселок, мы сами себя загоняем в волчью яму, утыканную острыми кольями. Там же пехоты — тьма! А у той пехоты, поди, таких «ручных пушек» пруд пруди. В такие минуты сердце обрывается, и я жалею, что не имею под рукой парочки стрелковых рот. Лезть в такую заварушку без сотни-другой штыков да пулеметного прикрытия — чистой воды самоубийство.
— Ох, пожгут нас, ох пожгут, черти полосатые! — прошипел я, зло скалясь и срывая с лица шарф.
Морозный воздух, резкий, как нож, ворвался в грудь, обжигая легкие. В ноздри словно раскаленный свинец плеснули, горло дерет так, что хоть вой. Но оно и к лучшему: чем сильнее я себя накручиваю, чем нестерпимей эта мука, тем злее становлюсь. А злость нынче нужна самая что ни на есть боевая, чтоб кровь в жилах закипела, да рука не дрогнула, когда придет черед сеять смерть.
Новые выстрелы раздались лишь тогда, когда наша машина вылетела к ангарам. По броне затарабанило — то пулемет захлебнулся яростью, да только пули, точно горох, бессильно осыпались о магический щит. Щербак, не церемонясь, развернул машину и послал торпеду прямо в тот дом, где в оконном проеме, заваленном мешками, засел стрелок. Снаряд угодил в самый верх рамы, вбил перекрытия внутрь и разметал кладку в прах. Окно превратилось в зияющий пролом в два метра шириной. От взрыва правое ухо заложило так, что мир утонул в звоне. Каково там Сашке, стоящему вплотную к пусковой, и думать не хотелось — дай Бог, не обожгло его пороховым выхлопом. Не рассчитана наша установка на то, чтоб с нее палить, покуда «попутчики» снаружи на броне висят!
— Дальше гони! — орал я, не отходя от приоткрытой двери. — По улице, напрямик дави, не сворачивай! На той стороне — мастерская!