Щербак лишь кивнул, направляя машину по широкой улице, где с легкостью разошлись бы две тяжелые телеги, запряженные цугом. Я обернулся, высматривая своих: вторая и третья машины шли следом, как на параде.
Мориц, сверкая полупрозрачным фиолетовым куполом щита, шел вторым, даже не пытаясь крутить орудием. Стеганов замыкал строй. Он притормозил всего на пять секунд, чтоб запустить снаряд в подозрительное здание, и тут же, в ответ на взрыв, сбоку от него грохнуло — полевая пушка ударила в упор. Шагоход Стеганова вмиг вспыхнул ослепительным куполом. Кто-то из казачат, сидевших сверху, вскрикнул — поймал-таки мелкий осколок, пробивший брешь в защите. Но крик прервался вторым взрывом. Щит, до этого мерцавший фиолетом, лопнул окончательно, осыпавшись мириадами искорок, а машину посекло градом стали и свинца. Самой-то железной твари — хоть бы хны, а вот хлопцев моих, как ветром сдуло. Одна фигура сорвалась сразу, повиснув на страховочном карабине, словно висельник на веревке, беспомощно болтаясь у коленного шарнира. Второй лишь вжался в броню, намертво вцепившись в перекладину, боясь разжать побелевшие пальцы.
Словно пелена с глаз спала, осталась лишь черная, лютая злость. На Стеганова — дурня, что решил выслужиться, сжечь еще одну точку, да подставился под залп подоспевших «Бочек», что ударили аккурат во фланг. Сам-то он своего «Скомороха» увести успел — лихо, не отнять, — только тела моих ребятушек, моих казачат, мотались теперь на броне, точно безвольные куклы, брошенные в грязь. Глядеть на это было — что ножом по сердцу.
А Щербак тем временем до конца улицу прошил, выскочил на широкий машинный двор. Краса! Там три крана, подвесы, а на них — три «Бочки» на весу, технари японские вокруг суетятся, как муравьи, не успевшие схорониться. Щербак не поскупился — по каждой «Бочке» торпедой отработал, а под занавес — еще и в кузню, что с трубой кирпичной стояла, гостинец отправил. Внутри что-то так полыхнуло, что стены вогнулись, а наш шагоход уже мчал дальше, через двор, на другую улочку.
Мориц, идущий следом, на месте развернулся. Решил, видно, погеройствовать — Стеганова вперед пропустил, сам прикрывать остался.
Не видал я, куда он целил, да только готов биться об заклад: с тридцатки своей решил он с «Бочками» пободаться. В ответ — спаренный залп полевых пушек. Грохнуло так, что у меня в ушах зазвенело на все лады. А следом — взрыв протяжный, раскатистый: так рвутся снаряды один за другим, когда боезапас детонирует.
— Писец котенку, — прошептал я едва слышно, торопливо крестясь на развалины. — Упокой, Господи, душу грешную…
Пока Мориц своим «Скоморохом» принимал на себя всю ярость японских пушек, Стеганов, словно ошалелый, рванул вперед, завершая дело, начатое Щербаком. Две торпеды одна за другой влетели в кузню, а следом тридцатка всадила туда короткую очередь, превращая мастерскую в пылающий склеп. Мы же, не сбавляя хода, прошили хлипкий частокол, влетая во второй двор, набитый обозными телегами. Щербак не стал их объезжать — он давил их тушей шагохода, кроша дерево в щепу, вдавливая оси в мерзлую землю, не заботясь ни о краске, ни о целости ходовой. Позади нас, в дыму и гари, непрерывно грохотали очереди пушек и тяжелые разрывы — там кипел настоящий ад.
Я только и успевал вжиматься в холодную броню, пока нас подбрасывало на этом нелепом «танце» по обломкам. Щепки летели тучей, секли лицо, но теплая бекеша держала — не пронять! Наконец, изломав в щепу весь обоз, поручик направил машину к выходу на тракт. Но там нас уже поджидали: конный разъезд, да не простой, а с теми самыми «трубами»-пушками. Двое всадников вскинули тубусы на плечи, едва успев прицелиться, и полоснули огнем. Их обдало густым пороховым дымом, опалив усы, но снаряды легли вкривь и вкось: один просвистел саженях в двух от меня, а второй ударил точно в магический щит. Тот вмиг полыхнул болезненным фиолетовым светом, пошел рябью и начал опасно мигать, давая слабину.
Щербак ответил очередью с тридцатки, хотя патроны тратить было уже лишним: пороховой выхлоп всадников перепугал лошадей так, что те вздыбились, сбрасывая хозяев в снег. А уж по лежачим мы проехались с особым удовольствием, прибавляя ходу, дабы унести ноги из этого проклятого поселка.
Отбежали версту — не меньше — и только тогда остановились, развернувшись лицом к лесу. Надо было перевести дух, оглядеться, да пересчитать оставшихся в живых. А считать-то было, по правде сказать, почти некого. Спустя минуту из дымного марева показался Стеганов — плутал в переулках, бедолага. Его шагоход выглядел как решето: вся броня в отметинах от пуль и осколков, из рваных ран валил густой черный дым. Двигатель стонал, работая на последнем издыхании, с лязгом и надрывом. А тел моих казачат на броне уже не было — видать, стряхнуло их взрывами, остались лежать там, в кровавом месиве поселковых улиц, тихие и холодные.