Грохнуло так, что свет померк. Левую руку прошило огнем, и тут же её точно не стало — отнялась напрочь, безжизненным кнутом повисла. Звуки мира утонули в монотонном, тошнотворном звоне, а перед глазами заплясали искры. Правая рука не сдюжила, выпустила «трубу», и та отлетела в сугроб, но своего я добился. Снаряд прошил щит, точно бумажный лист, вломился в кабину и расцвел там фонтаном осколков. Следом детонировал боекомплект: «Бочку» так полыхнуло изнутри, что огненный столб вышиб остатки стекол, а полевую пушку сорвало с погона, как щепку, и воткнуло стволом прямо в мерзлую землю.
Я рухнул в снег, едва не теряя сознание от боли, что начала просачиваться сквозь онемение. В ушах звенело, голова гудела, словно медный котел, по которому били молотом. Но сквозь туман я видел: цель достигнута. «Бочка» догорала, черный дым перемешивался с белым снегом.
Всадники, замерев в нерешительности, начали осаживать коней, вглядываясь в густую чащу. А я, собрав последние крохи воли, рванул в лес. Левая рука, онемевшая и чужая, безвольно моталась вдоль тела, а правая слушалась едва-едва, точно через силу. Ноги — вот единственное, что еще держало меня в этом мире. Не ведая как, я умудрился сжать рукоять револьвера в правой кисти. Взгляд прикипел к темным силуэтам елей: знал — если опущу глаза, если увижу, как подкашиваются сапоги в глубоком снегу, точно рухну и больше не встану. Только вперед. Только напролом.
Тишину леса разорвали выстрелы. Я даже не слышал их звука — лишь сухой щелчок и резкая вспышка боли в щеке, когда щепка от дерева, ударенная пулей, хлестнула по лицу. Лицо залило горячим — то ли кровь, то ли растопленный снег, — но я не чувствовал ни боли, ни холода. Ноги наливались свинцом, каждый шаг давался словно через болото. В голове билась одна мысль: упаду — конец. Нужно бежать, пока они спешиваются, пока путаются в конской сбруе и ветвях. Это мой единственный залог времени, мой шанс перевести дух и подготовить ответный укус.
Но судьба, видать, устала играть со мной в догонялки.
Резкий, хлесткий удар в спину. Я даже не успел вскрикнуть — ноги в одно мгновение превратились в вату, и я рухнул в сугроб, зарываясь лицом в ледяную крошку. Сквозь накатывающую черную пелену я, собрав все оставшееся мужество, перевернулся на спину, вскидывая револьвер. Перед глазами плыло: то ли лес сгустился в непроглядную тьму, то ли кровь окончательно застила зрение, превращая мир в багровое пятно.
Я не видел врагов. Я просто знал, что они там — позади, на опушке.
Палец с остервенением давил на спуск. Револьвер подпрыгивал в слабеющей руке, выплевывая огонь в пустоту. Громкие, сухие хлопки эхом отдавались в ушах, пока боек не начал глухо щелкать по пустым каморам.
Последний щелчок прозвучал как приговор. Рука с револьвером бессильно упала в снег. Лес, казалось, затих, прислушиваясь к моему угасающему дыханию. Где-то вдали послышался конский топот — они приближались, осторожно, шаг за шагом, опасаясь западни. Я закрыл глаза, чувствуя, как морозный воздух становится всё слабее, всё дальше… Но даже в этот миг, когда тьма сомкнулась окончательно, я не жалел. Я сделал всё, что мог. А если и суждено было остаться здесь, в этих проклятых снегах, то я по крайней мере не сдал позиций без боя.
Я разжал пальцы, и стальной револьвер беззвучно утонул в пухлом сугробе. Потянулся было к поясной сумке, где покоился второй «верный друг», но рука, еще мгновение назад такая послушная, теперь была чужой — куском дерева, пришитым к плечу. Разум, еще не успевший окончательно выпорхнуть из искалеченной оболочки, с удивлением наблюдал за этим предательством плоти.
Тело превратилось в немую, безразличную массу. Ни холода, ни жгучей боли — лишь где-то глубоко внутри, в самой груди, отчаянно колотилось сердце. Оно выбивало рваную дробь, барабанило в ушах, соревнуясь с противным, высоким звоном, который постепенно заполнял собой всё пространство. Пальцы правой руки еще дергались, бездумно перебирая грубую ткань брезентовой сумки, но я уже не понимал — зачем? Зачем эта суета, когда тишина вокруг становится такой густой, что её, кажется, можно черпать горстями?
Никакого света, что сулили байки у костра, не было. Да и нужен ли он? Передо мной расстилалась лишь бархатная, ласковая темнота. Странно, но она не пугала. Напротив — приносила избавление. Дикая, невыносимая усталость, копившаяся неделями в окопах да на маршах, наконец нашла себе пристанище. Это спокойствие, холодное и неумолимое, навалилось сверху, как тяжелая медвежья лапа, придавливая к земле.