По мере того, как комендант лагеря прозревал в истинном положении вещей, вызовы мои к нему делались все чаще. Видимо, не последнюю роль сыграло и заключение лагерного эскулапа, коий дозволил мне прогулки по территории, к великой досаде и зависти моих сокамерников. В ответ на мои недоуменные вопросы комендант лишь загадочно улыбался, пряча глаза. Лишь позже, от одного из казачат, я проведал причину сего почтения: японцы, как оказалось, питают к нашему брату глубокое уважение. Они полагают, что мы, солдаты, сражаемся с той же неистовой яростью, что и их прославленные самураи. В их представлении мы — сословие наследных воинов, связанных нерушимым кодексом чести и нерасторжимыми узами с государством. Война для нас, как и для самураев, — единственное достойное ремесло, а в быту мы, как и они, неприхотливы и довольствуемся малым.
— Бывалоча, один из япошек божился мне, что мы, казаки, даже по ночам из седел не вылезаем, а так в них и почиваем! — заливался смехом казачонок, едва переваливший за двадцатый год, пока мы сидели на душистом тюке сена, вдыхая терпкий запах конюшни.
Я забрел сюда случайно. Конюшенка была скудная: пара кляч, скорее пригодных для пахоты, нежели для лихой казачьей лавы. Но наши ребята и из них умудрились сделать потеху для местных: собирались целые толпы зевак, с разинутыми ртами глядевших, как бородатые исполины в причудливых папахах на скаку сшибают пикой шапку с бамбукового шеста или рассекают ствол надвое одним взмахом шашки. Случалось, наведывались и самураи — спесивые люди, порой предлагавшие спор на рубку их мечами против нашей стали. Разгорались жаркие прения: чья сталь острее, чей клинок вернее в бою? Пару раз дело было дошло до настоящей сечи, но, к счастью, обошлось без кровопролития, хотя каждый остался при своем мнении.
— Коли нужда прижмет — и в седле уснешь, было бы только желание, — усмехнулся я, проводя ладонью по усам и колючей щетине. Бороду я пока не завел, ибо с бритьем в лагере возникли досадные проволочки, а к густой поросли на лице еще не привык.
— А еще, сказывают, будто величают нас здесь «степными рыцарями», — молодой казак улыбнулся, набивая трубку крепким табачком, и любезно протянул ее мне. Я принял угощение с благодарным кивком.
Всё-таки, в отличие от простой пехоты, коей был забит лагерь, у нашего брата всегда находились и махорка, и зелье, да и при случае — краля на ночь. Местные девицы охотно льнули к нашим молодцам: немудрено — на фоне щуплых узкоглазых парней казаки смотрелись настоящими богатырями. Да что там говорить — прохвосты умудрились отрастить такие окладистые бороды, что хоть сейчас в круг старцев сажай. Когда только успели, черти? Лица их, еще вчера по-мальчишески гладкие, теперь тонули в пышной растительности, придавая им вид умудренных годами воинов. Глядя на них, я невольно усмехался — вот уж поистине: казак и в плену казаком останется, лишь бы было чем трубку набить да перед девками гонор показать.
Впрочем, досуга у казачат было в избытке. Храма Божьего в сем краю, конечно, не сыскать, а потому молились наши ребята кое-как, разве что пред трапезой, да и то, заимствуя некие повадки у местных. Я же, испросив дозволения коменданта, поставил на пригорке в стороне от лагеря скромный деревянный крест, куда и хаживал каждое утро для совершения молитвы.
Однажды, на второй неделе моего здесь пребывания, в моем уединенном шествии составил мне компанию некий господин в строгом сюртуке. На вид мужчине было около полусотни лет; по обличью — не военный и не чиновник, а скорее мастеровой человек, приодевшийся для случая особой важности.
— С кем имею честь беседовать? — вопросил я, не прерывая шага к пригорку, где высился крест.
Японец семенил рядом, выказывая такт: когда я, сняв кубанку, преклонил колена в молитве, он смиренно замер, не нарушая тишины. Правая рука моя двигалась с трудом, отзываясь тупой болью — сказывалось повреждение мышц. По словам здешнего эскулапа, Господь уберег меня от худшего: отделался потерей части кисти и рваными ранами на лице, тогда как иных моих товарищей, неосторожно обратившихся с этой проклятой «ручной пушкой», взрывом калечило куда страшнее, чуть не с корнем вырывая конечности.