И ведь вариантов убиться, и забрать с собой в могилу нескольких вражеских светил науки, у меня было много. Очень.
— Приступайте! — скомандовал Итиро, поспешно укрываясь за бруствером из мешков с песком, поверх коего был наварен толстый стальной лист, снятый, по всему видать, с остова подбитого шагохода.
Прямо передо мною, в пятидесяти шагах, высился такой же лист — мишень для новой «адской трубы». Нынешний образец поражал своей компактностью: в полметра длиной, весом в десяток килограммов, он был по плечу даже самому тщедушному недомерку. Спусковой крючок, по заведенному обычаю, располагался сверху, аккурат за прицельной рамкой.
Из всей защиты на мне — лишь плотный мундир, кожаные перчатки да глухая маска, точь-в-точь палаческая, призванная уберечь физиономию от обжигающего выхлопа, что с ревом извергался из казенной части при выстреле.
Я вдавил спуск. Труба отозвалась оглушительным громом, который даже сквозь плотные ватные тампоны отозвался острой болью в ушах. Снаряд, прочертив воздух, с сухим звоном впился в сталь. Увы, укоротив калибр, господа конструкторы лишили болванку былой сокрушительной силы: лист устоял, лишь покрывшись глубокой щербиной.
Они метались из крайности в крайность: от стомиллиметрового дула, что сносило с ног самого стрелка, перешли к тридцатисемимиллиметровой игрушке. Признаться, эта «тридцатьсемерка» пришлась мне по душе: легкая, спорая, почти не пышущая жаром, она в клочья разносила кирпичную кладку. Идеальный инструмент для того, чтобы вскрывать огневые точки: ни винтовочный щиток, ни амбразура ДЗОТа такой удар не выдержат.
Я, разумеется, помалкивал, глядя в свои усы. Инженеры грезили борьбой с шагающими машинами, а подкидывать им мысль о том, что эта «ручная пушка» превратит любую пулеметную позицию в братскую могилу, я не собирался. Пусть себе бьются над пробитием брони.
Страшно было представить, что станет с нашими ребятами на передовой, коль сие оружие пойдет в серию. Раньше как: пулеметный расчет, прикрытый бревнами ДЗОТа, мог часами держать под огнем целую роту, пока артиллерию не подтянут да не пристреляют. А нынче? И ползти не надо — вышел из-за укрытия, вскинул трубу на плечо, со ста шагов влепил гостинец в бойницу — и нет ни пулемета, ни расчета.
С появлением сей «дудки» вся тактика штурмовых групп могла перевернуться с ног на голову, превратив прежние укрепления в карточные домики. Но господа инженеры, в своей близорукости, сего не видели, будучи до крайности одержимы лишь борьбой с бронированными машинами. И слава Богу — пускай и дальше блуждают в потемках.
— С каждым днем вы стреляете все точнее, вахмистр, — ухмыльнулся Итиро, приближаясь ко мне и с научным интересом оглядывая трубу, еще дымившуюся от пороховой гари.
Я терпеливо ждал. Сперва эти «мозголомы» должны были изучить оплавленную обшивку моего облачения, сделать замеры и чертежи, и лишь после — дозволить мне сбросить душную маску и высказать суждение. Советовались они со мной редко, скорее для проформы: для них я был не человек, а суррогат, подопытный зверь, которого в случае порчи не составит труда заменить другим.
— Мудрено не попасть, когда мишень недвижна, а калибр таков, что сносит всё вместе со щитом, — пробормотал я по-русски.
Стоявшая поблизости переводчица — та самая «учительница», что не давала мне житья, — тотчас переложила мои слова на их птичий язык. Итиро не солгал: сей педагог в юбке взялся за меня всерьез. Уговор был прост: не вызубрил два десятка слов — не видать тебе ужина. И не просто зазубрить, а вставить в живую речь! Сперва я рычал, но, будучи человеком, не чуждым гастрономических радостей, быстро смекнул: чем больше слов, тем сытнее пайка. Так, за лишний десяток фраз я выторговывал себе то ломтик сыра, то краюху настоящего хлеба, а по праздникам — даже чарку «зелена вина».
От такой жизни я бы, пожалуй, заплыл жиром, кабы не привычка держать себя в руках. Выхлопотал у коменданта пудовую гирьку — потеха, а не вес! — и тягал ее, не покладая рук. Случалось, сдаю норму по японской словесности, а сам гирю по кругу гоняю. Япончики, завидев меня на крыльце — с трубкой в зубах и с чугунной ношей в руке, — только глаза пучили. Для них пудовка — диковина, цирковой снаряд, а для меня… Эх, видели бы они мою петербургскую коллекцию! Там гири — одна к одной, в формах голов лютых зверей, от пяти пудов и выше. А это так, баловство, чтобы мышцы в тонусе не застаивались, пока ждешь часа, когда вся эта инженерная затея наконец рухнет под тяжестью собственной бестолковости.
Для меня сии десятифунтовые трубы были не тяжелее мушкета, а стрелять с плеча — что лопатой махать, никакой мороки. Но «мудрецы» наши, пытаясь удержать вес при росте калибра, дошли до абсурда: пороховой заряд урезали так, что шестидесятимиллиметровый снаряд, едва покинув ствол, валился на землю, как подстреленная птица. А коли долетал, то бился об броню, аки горох об стену, и звенел глухо, бессильно скатываясь вниз.