Первоначальный образец, что по сей день губит наших солдат на фронте, был настоящим исчадием ада: на двухкилограммовую болванку — пять кило пороха! Грохот стоял такой, что у стрелка внутренности вразнос шли, да и сам он после выстрела чаще всего становился «одноразовым», равно как и сама развороченная труба. Они меж двух огней метались: безопаснее орудие делать — значит, либо мощь терять, либо тяготить солдата весом неимоверным.
После очередной оплошности, когда Итиро уже не на шутку разошелся, расхаживая вокруг невозмутимого бронелиста и понося всё на чем свет стоит, я решил вмешаться. Довольно было этой бестолковой суеты.
— Господин Итиро, — молвил я, с трудом подбирая японские слова, — не лучше ли разделить тяготы? Пускай расчет будет в два человека: один тащит трубу, другой — складную треногу. И огонь вести с опоры, а не с плеча.
Японец в сердцах сплюнул, недовольно хмыкнув: — И чем же тогда, спрашивается, сие отличается от полевой пушки? Мы потому и бьемся, чтобы один боец мог в одиночку сокрушать машины! А вы предлагаете артиллерийский расчет. Где же здесь легкость и мобильность? Двадцать килограмм на горбу — это верная смерть для пехоты, они на первом же переходе выдохнутся!
— Всё зависит от того, как нести, — возразил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Ежели приспособить к трубе лямки, как у солдатского ранца, да распределить вес по спине, так боец и не почувствует этой ноши на марше. А в нужную минуту — сбросил, закрепил на треноге, что товарищ принес, и пали себе на здоровье. Так вы сможете сохранить мощность нынешних труб, не превращая собственных солдат в калек и покойников.
Итиро ушел в глубокую думу, и в тот день с испытаниями было покончено. На следующий день меня вновь вывели на потеху публике — показательные выступления казачьей удали. Впрочем, я не роптал: верховая езда и упражнения с пикой да шашкой были для меня единственной отдушиной. Почуял, что в стрельбе, за неимением регулярной практики, я несколько «заржавел», зато в рубке наловчился так, что на полном скаку сшибал шапку с бамбука и пронзал пикой подвешенный платок с точностью, коей и в лучшие годы не грешил.
Через день меня, наконец, поманили на стрельбище к новому «чуду» техники. В помощь определили того самого караульного солдатика. Полноватый француз — один из инженеров Итиро — довольно похлопал по ящику, где лежали новенькие трубы, и ретировался в укрытие.
Я же, вскрыв укладку, только крякнул. Трубы вышли знатные: метровые, в пятнадцать сантиметров калибром, весом в добрый пуд каждая. Для меня — дело привычное, а вот для здешних «вояк» сие испытание будет не из легких. Тут, по всему видать, придется вводить в армейский обиход пудовые гири, коли они вздумают растить из солдат эдаких «бронебойщиков». Да и защитный кожаный скафандр весом в шесть килограммов оптимизма не внушал — в таком обмундировании разве что стоять на посту, а бегать — верная смерть от теплового удара.
Оттащив добро на рубеж, мы с солдатиком споро установили треногу. Паренек вертелся под ногами, с любопытством высматривая, как я укладываю трубу в пазы, но я, не желая брать грех на душу, велел ему отступить подальше. Я-то, чай, человек тертый, перенес всякое, а вот парнишку сжечь пороховым факелом было жалко.
Улегся я грамотно, под углом к оси орудия — так называемые «часы» на семь с половиной. То была моя личная наука: так и фронтальный выхлоп не достанет, и зажигательная струя из казенника не ожжет. Итиро же, маньяк инженерный, все твердил, будто бронебойщик обязан жаться к земле, аки червь. По мне же, с таких «игрушек» сподручнее работать из засады, где можно заранее приготовить окопчик, да вывести выхлоп в сторону, чтоб не получить отдачу газами в спину.
Установив трубу, я обнаружил вместо привычной клавиши иное приспособление: колечко со шнурком, ловко схороненное под накладкой. Прицелившись в иззубренную, многострадальную бронепластину, я с силой дернул кольцо. Грохот воспоследовал такой, что в голове загудело, а под кожаной маской лицо в одночасье обдало жаром — словно распахнул заслонку истопленной печи, и в очи пахнуло пламенем. Едкий пороховой смрад продрал горло, заставив меня закашляться.