Как только его пальцы потянулись к моему мундиру, во мне что-то оборвалось. Слишком долго я терпел этот фарс. Не давая ему опомниться, я с размаху приложил его по лицу, так что челюсть хрустнула под моим кулаком.
Тотчас на плацу поднялся невообразимый гвалт. С десяток солдатиков бросились на выручку своему «светилу», но я был уже в ударе. Злость, копившаяся месяцами, превратила меня в берсерка. Эти щуплые парнишки против моей тренированной туши были что щенки против волкодава: один полёт в пыль, другой — об угол постройки, третий — в нокауте после точного удара в печень. За секунды я вырвал у них винтовки, превратив карабин в увесистую дубину.
Остальные успели взять меня в кольцо. Десятки стволов упёрлись в мою грудь. Я же, не раздумывая, прижал приклад отбитого карабина к груди Итиро. Он стоял, вытирая кровь из разбитого рта, и ухмылялся, глядя на меня с таким вызовом, будто ждал, что я сейчас нажму на спуск.
Глава 21
Закономерный финал. Обезоружили, приложили по ребрам, да и препроводили в карцер. Рацион — сухари да вода; и не вдосталь, чтобы насытиться, и не столь скудно, чтобы дух испустить. Помещение зябкое, то ли погреб, то ли острожная каморка. Вволокли сюда, почитай, под белы рученьки, в одной лишь рубахе да портах. Сапоги содрали, сюртук отобрали. Холод, сырость, в воздухе смрад. Вместо койки бросили доску, прикрыв оную мешками с песком для пущей жесткости. По нужде — ведро в углу. Водицу подают в кружке: трижды на день. Сухари в миске. Раз в двое суток учиняют экзекуцию: выведут к стене, разденут донага да окатывают теплой водой.
Всякое благородство, что прежде теплилось, вмиг улетучилось. Припоминается мне англо-бурская кампания: эдак же британцы обходились с бурами, сгоняя их в концентрационные лагери. Разница лишь в том, что здесь хоть хлебом с водою исправно снабжают. Стало быть, надобен я им, еще не списали в расход.
Немые здесь все. Солдат, что разносит пищу, отворит дверь, поставит миску у порога — и ни полслова. Через пять минут назад заберет; и плевать ему, вкусил ты или почиваешь в беспамятстве. Прозевал кормежку — ходи голодный до самого следующего срока. По первости я пытался отоспаться, да только праздность сия начала давить на рассудок. Руки зудят — заела окаянная вошь, коя кишмя кишит в мешках и по полу. Чтобы кровь разогнать да отвлечься от мучительного зуда, взялся я за упражнения: отжимаюсь, мешки с песком тягаю, переношу свою импровизированную лежанку из угла в угол. То и спасает от дурных дум. Утомишься, бывало, поешь — и забываешься сном, дабы по пробуждении вновь взяться за свою каторжную работу до нового срока.
Времени я не ведаю. День ли нынче, ночь ли — неведомо, ибо свет божий сюда не проникает. Скоро я и вовсе перестал подниматься, опознавая время лишь по приходу кормильцев. Кормят, по всему видать, не в три приема, а реже. Солдаты меняются, а вот тот, что учиняет омовение ледяной водою, все один и тот же. Приметил я его по левому глазу — косит оный изрядно. Остальные же для меня на одно лицо, хоть нравом и разнятся: иные ставят харч с опаской, словно боятся меня, иные же швыряют посудину с таким остервенением, что добрая половина жижи разливается по грязному полу.
В один из дней явилась дама. С нею были двое солдат: держали меня крепко, покуда она грубыми ножницами состригала мои космы. Следом обрили лезвием, насухую, до крови, сдирая волос вместе с верхним слоем кожи. Даже водой ополоснуть не дозволили. И помывки стали учинять через раз, сущая пытка — видать, то была особая хитрость, чтобы сбить меня с толку. То окатывали через два приема пищи, то через пять.
Сидел я на мешках после очередного перетаскивания, поглаживал лысую голову, чувствуя затылком, как огрубели руки. Кожа на теле загрубела, трескается, пальцы — будто чужие, всякая чувствительность пропала. Едва ощущал на ощупь короткий ежик волос, хотя, казалось бы, лишь недавно соскабливали их начисто. Иль то было несколько дней тому назад? Одно лишь знал верно: на дворе еще весна. Солдаты форменной одежды не переменили: кепи все еще плотные, суконные, без полотняных затыльников. Здешнее солнце весной нещадно, и всякий местный житель норовит шею прикрыть, а покуда их нет — значит, жара еще не в полной силе.