Я кивнул, взял карандаш и давай чертить: труба, в ней снаряд, заряд пороху, а следом — мешок с песком для задержки. На втором листе изобразил уже сам процесс: выстрел, мешок вылетает назад, а снаряд, движимый сжатыми газами, — вперед.
В мастерской воцарилась тишина, будто не стало никого. Лишь Итиро тихо выругался по-японски, глаза его блеснули алчным огнем. Огляделся по сторонам, схватил первый попавшийся стол, смахнул с него чертежи и трубы, да как закричит, раздавая команды! Засуетились японцы, замелькали мундиры. Не прошло и пятнадцати минут, как я переступил порог мастерской, а кажется — уже столкнул их прогресс на пару шагов вперед. И то ли еще будет, господа-товарищи…
Глава 22
Все чаще со мной изъяснялись на языке этих узкоглазых, благо волей-неволей пришлось к нему приноравливаться. Попытки привить мне их культуру — все эти церемонные чаевничания да чтение стишков — я пресекал на корню, предпочитая сидеть на лавке перед домом. Выход в люди мне дозволяли, но лишь под надзором солдата. Бедняга каждый раз вытягивался в струнку, завидев золотые звезды на моих погонах, однако в глазах его читалось смятение: вместо положенного щегольского мундира передо мной он видел китель мятый, расстегнутый, а под ним — серую рубаху, в пятнах несмываемого мазута и порохового нагара.
— Ойся ты, ойся, ты меня не бойся, я тебя не трону, ты не беспокойся, — напевал я себе под нос, с усмешкой поглядывая на своего конвоира. Тот, разумеется, ни слова не понимал, но, чуя начальство, натянуто лыбился в ответ.
Из всего их местного быта хоть какой-то интерес вызывала лишь борьба, да и та — сущая нелепица. Место для схваток облюбовали свое: в твердой земле выкапывали круглую канавку, очерчивая ристалище, а саму почву густо посыпали песком да солью. У края круга ставили стол, за коим чинно усаживались высокородные офицеры. Главным у них был тот самый, что с магическими шарами колдовал, судя по погонам — капитан. По бокам от него — подпоручики, те самые, с парой золотых звезд, как у меня, только с красными кантами. Остальная челядь стояла поодаль, шагах в десяти, дабы не мешать атлетам готовиться.
Бойцы выходили парами, раздетые донага, прикрытые лишь какими-то замысловатыми повязками, кои хитро оборачивались вокруг чресел и промеж ног — вид, прямо скажем, дикарский. Особенно они жаловали толстопузых молодцев, кои, видать, знали толк в еде. По первости я правил и вовсе не уразумел: два амбала вцепились в пояса друг другу, обнялись, как родные братья, и давай толкаться, пытаясь выпихнуть противника за черту. Ни тебе удара в челюсть, ни честного захвата — просто стоят, обнимаются, да кряхтят. Смех, да и только!
— Желаете попробовать? — проронил Итиро, приметно осклабившись.
— У нас, мил человек, принято в морду бить, а не за исподнее друг друга тягать, — усмехнувшись, я мотнул головой в знак отказа.
— Ну, коли так жаждете, можете попробовать помахать кулаками. Правда, у нас сие делается в кругу, но думаю, для вас мы сделаем послабление, — в его улыбке сквозила такая подлая хитринка, что сразу стало ясно: затеял он какую-то пакость. Эта хитрая бестия явно задумала меня посильнее уязвить, решив выставить против какого-нибудь местного «кулачного бойца», дабы потешить офицерское собрание.
Как в воду глядел. Итиро ускакал шушукаться с начальством, и спустя каких-то десять минут меня кликнули на ристалище. Охотников помериться силой с «иностранцем» набралось вдосталь, но глава судейства, тот самый капитан, указал не на самого рослого, а на сухопарого, жилистого мужичка лет тридцати. Тот без лишних слов принялся разоблачаться, однако, в отличие от борцов, остался в портах да рубахе, лишь босиком ступая по песку. Я человек простой, гордыню свою давно в подвале оставил: разулся, скинул китель, оставшись в серой рубахе. Перчатки, впрочем, снимать не стал — не хватало еще кулаки об их лбы расшибать.
Сошлись в кругу, в паре саженей друг от друга. Мужичок отвесил мне вежливый поклон, чуть не в пояс. Я лишь плечом повел да кивнул, вставая в боевую стойку. Тут подлетел один из подпоручиков, принялся осматривать мои перчатки — видать, выискивал, нет ли в них железок каких для утяжеления. Итиро что-то быстро, отрывисто проговорил ему на их птичьем языке; офицер вдруг покраснел, как вареный рак, и поспешил ретироваться обратно к столу, по пути кланяясь мне чуть не пять раз кряду. Видать, Итиро дал понять, что я — гость особый, и оскорблять меня лишними подозрениями — себе дороже.
— Дзюдо? — проронил мой противник, удивляясь моему натиску. Стойка у него была диковинная: ладони раскрыты, руки опущены, ноги — словно ватные. Никакой стати, ни малейшего намека на ударную мощь. Эдак он собирался хлестать меня, как плетью, а не кулаками работать.