Пока же моя задача — завтрашнее шоу. Буду работать «Ханганом», буду смешить японских офицеров, а сам в оба глаза смотреть: кто из гостей смотрит на меня с интересом, кто не в меру любопытен, а кто — как тот почтальон — слишком уж ловко управляется с мелочами, не свойственными штатскому. В этой игре, где цена — жизнь, главное не торопиться. Итиро думает, что сделал из меня цирковую обезьяну, но я-то знаю: на арене цирка часто происходят самые что ни на есть настоящие, кровавые дела. Завтра будет видно, на чьей стороне госпожа Удача.
Вон оно как: под носом у японцев целый муравейник, и каждый тащит свою соломинку. И фельдъегерь этот «почтовый», и солдатик при стволах, и грузчики у столовой, и, что самое паскудное, свой же собрат-инженер, что «канавки» на листах давит — все они, видать, шпионы, да каждый на свой лад. Тот, что с бумагами возится, опаснее прочих: ежели застукают его — он первым делом «Хангана» в соучастники запишет, чтобы свою шкуру спасти. А Итиро-то и рад будет — дурака-казака обвинить куда сподручнее, чем своего «ценного» специалиста.
Ну да ладно, пусть играются. Моя задача — быть при них «необразованным, но смышленым» медведем, чья интуиция зачастую вернее их сухих формул. Они чертят да считают, а я вижу суть: где металл поплывет, где порох взорвется. Итиро вот на полном серьезе учит меня прыгать со столба под тридцать градусов, как будто на цирковом манеже, а не на глазах у врага. Я киваю, поддакиваю, а сам прикидываю: в бою все будет по-моему. Прыгну, упаду — да так, чтобы враг переломался, а не я.
С сумоистом Тампу — отдельный разговор. Парнишка хоть и тяжел, да на кулаках он мне не чета. У него сила от жира и лени, у меня — от каторжного труда да опыта военного. Обидно, конечно, что хват левой рукой сдал — пальцев-то нет, одни обрубки в перчатке с деревяшками. Итиро обещает протез сделать, мол, «починит» меня. Жди от него, «починит» он — небось, какую железку прикрутит, чтоб я еще ловчее его снаряды таскал. А мне бы пальцы… да хоть бы и деревянные, лишь бы хват держать.
А что до остальных шпионов — надобно мне с ними поосторожнее. Ежели «инженер-чертежник» попалится, мне надо быть первым, кто заявит, что ничего не видел и не слышал, мол, «моя твоя не понимай, моя только сила имеет». Пусть считают меня дурачком, лишь бы до своего дела довели. Завтрашнее шоу — испытание не только для моих мышц, но и для моей выдержки. Выйду на арену, в маске, в шароварах этих дурацких — и буду ждать, не сверкнет ли в толпе прищуренный глаз того самого француза или кто там еще решил полюбоваться на «русского медведя». Главное — в нужный момент ударить, а уж по столбам сигать — дело десятое.
Организаторы, надо признать, выложились. Помост на мешках, присыпанный песком, с этими восьми столбами и веревками — чем не ринг? Пускай это больше на восьмиугольник смахивает, но для местного люда — зрелище невиданное. Богатеи на трибунах, народ внизу за веревочным ограждением — всё дышит суетой и ожиданием чуда. Строили, видать, наспех, с самого утра, а пыль до сих пор в воздухе висит.
В палатке-раздевалке — скудное угощение: лепешки да сыр ломтиками, такими мелкими, что с голодухи только зубы потешить. Итиро, конечно, экономит на всём, кроме рекламы. Глянул я на остальных бойцов: каждый — как попугай в зоопарке. Тампу, сумоист наш, вырядился в синее, маску натянул с витиеватой вышивкой — «Снаряд», значит? Ну-ну. В нашей «тыловой» гвардии такие «снаряды» с ящиками пороха на спине бегали — только пятки сверкали, а этот увалень и шага-то толком сделать не может.
Наконец, ударили барабаны. Завыли трубы, гармоники подхватили — эдакий марш с народным надрывом, будто гремучая смесь военного парада и свадебной гулянки. Играют, к слову, недурно, хоть и лишний балаган. Кавказский бубен тут бы куда лучше лег, да где его возьмешь?
Я поправил маску. Ощущение — странное: обзор сузился, левый глаз вообще в темноте, только правый видит весь этот ярмарочный бедлам. Перчатки мои кожаные — единственное, что связывало меня с прежней жизнью, с настоящим делом. Ну что ж, «Ханган Хорунжий» готов. Пора выходить на подмостки.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри закипает привычная холодная ярость. Пусть они думают, что я — забавный зверь в красных штанах. Лишь бы только в этом шуме и гаме, за маской и театральным гримом, меня не заподозрили в том, что я сейчас пристально сканирую толпу. Где же ты, господин француз? Или кто другой, способный принять мое «письмо» и не выдать меня с потрохами?
Надо будет держаться поближе к краю помоста, когда начну «сражаться». Буду вертеть головой, высматривать. Итиро, конечно, будет доволен — скажет, мол, «артист вжился в роль», а на деле я просто ищу свой путь домой. Барабаны гремели всё громче, и я шагнул из палатки прямиком в ослепительный, пыльный свет прожекторов. Игра началась.