Глава 24
Наши взгляды скрестились. Узнала ли? Поди разбери, но я, не подавая виду, отвесил едва заметный кивок и поспешил скрыться в палатку. Едва за пологом дух перевел, как налетел санитар — глаза испуганные, бормочет что-то невразумительное. Оказалось, в первом же заходе я Кадзану поясницу приложил куда как крепче, чем по уговору, а господа офицеры из публики, почуяв неладное, в раж вошли — требуют теперь «честного боя», без поддавков. Стало быть, финал нашего представления перестал быть томным — сулят мне поединок всерьез.
Ну, сумоиста я в песок уложил знатно, коли охотники до драки не угомонились, значит, им мало было. Пусть хоть «задохлики», хоть рослые — донесу до каждого: я не груша боксерская, а человек опытный, битый жизнью, и поддаваться не обучен.
— Ты, главное, не прибей его, казачок, — скалился тот самый подпоручик-судья, что намедни сам по канатам прыгал. Русский язык у него — чисто наш, разве что акцент слегка выдает. — Против тебя выйдет главный над техниками, что шагоходы наши обихаживают. Лютый зверь! Его только с передовой отозвали, он там с вашими казаками счеты сводил, крови попил немало. За ним, глядишь, дам с пяток хвостом ходит — пришел пофорсить, ну а может, и вправду сцепиться захочет. Обучен в академиях, не чета прочим!
— Посмотрим, что за «технота» такая, — буркнул я, оправляя маску и готовясь к выходу.
После двух-то побед и у меня своя компания нарисовалась, пускай и пожиже, чем у соперников. А на песке уже дожидается мой «финалист». Ишь ты, не японец вовсе — француз! Здоровый, плечи в сажень, ручищи — как у кузнеца, а усики по-щегольски завиты. Сразу видно: не из тех «аристократов», что только шампанское в гостиных потягивают. Мускул, видать, трудом да потом нажит. Но самовлюблен, как павлин: ходит, красуется, машет руками, в мою сторону хулу всякую несет — задирается, стало быть, хочет на публику поработать. Ну, погоди, мил человек, поглядим, чего стоят твои академические ухватки против моей казачьей закалки.
Почуял я нутром: Итиро, каналья, ухмыляется в усы. Ему что так, что эдак выгода: побьют меня — толпа довольна, побью я — снова ставки взлетят, а там уж он меня, битого-перебитого, подставит под нужного «героя».
— Ну, сучий потрах, — прорычал я сквозь зубы.
К чертям эти театральные реверансы! Забыл про всякий церемониал, сиганул на помост, поднырнул под канат — и сразу в атаку. Честного боя ему подавай? На войне, голубчик, честность — товар неходовой. Главное — врага огорошить, дух из него вышибить, прежде чем он в стойку встанет.
Влетел в него, как таран, обхватил за поясницу, оторвал от земли — аж жилы зазвенели — и на плечо. Француз, надо отдать должное, крепкий, барахтается, рубаху мою рвет, да куда там! Я на бок завалился, вбивая его спиной прямо в песок, что был на помосте насыпан.
— Кха! — только и выдавил из себя этот петух галльский.
Не дал я ему очухаться, прижал локтями, коленом в ребра — раз, другой! Ударил знатно, с оттяжкой, думал — захрустит. Ан нет, извернулся, поджался, да еще и меня за руки уцепился, пытаясь растянуть, как на дыбе. Лежать под ним — последнее дело, распластаться — значит проиграть. Рванулся, отпрянул, вмиг на ноги вскочил, стойку принял.
Француз поднялся, рычит, матюгается по-своему — а ведь рубаха-то его атласная, щегольская, вся в пыли да песке, вид товарный потерян. Отряхиваться он не стал, лишь кулаки к подбородку прижал и попер на меня, как паровоз. Выкинул «двойку» — мощно, коротко, прямо в челюсть метил. Уклонился я, голову увел, да тут же с отшагом пинок ему под колено вкатил. Удар — смачный, по мышце, от которого любой японец бы на песок осел, как подкошенный. А этому — что слону дробина! Стоит, ухмыляется, мышцами играет.
Ну, голубчик, поглядим. Ишь, здоровяк, кость широкая, мышца каленая, к боли привычный — таких на передовой не разберешь, ежели голыми руками не возьмешь. Да только была меж нами разница, о которой он, дурень, и не подозревал. У него — техника академическая, на «красиво» рассчитанная, а у меня — опыт каторжный, когда каждый твой шаг либо к жизни ведет, либо в яму сырую. И биться мы будем не за приз, а за живучесть.
Француз-то сытый, кровь с молоком, а я — скелет обтянутый, из подвала сырого вылезший, да еще под нож хирурга не раз подставлявшийся. И этот лягушатник, видать, просек, где у меня слабое место: всё в мою слепую зону лезет, слева норовит приложиться. Тут не «балаган» — тут зубы повыбивать могут в два счета. Порхаю по помосту, а самого в сторону ведет, то и дело в серию влетаю. Бьет он справно: левой, левой, правой — а под конец как даст с разворота, того гляди, голову с плеч снимет. Я-то под его рукой проскальзываю, пригибаюсь, да по печени, по бокам прикладываюсь — злю его пуще прежнего.