— Бейся! — орет, а сам слюной брызжет, глаза налились яростью. — Чего бегаешь⁈ А⁈ Казак ты или где? Позоришь сословие, чертов трус!
Толпа взревела, а уж когда он рубаху с себя рванул, да шрамы свои ветеранские показал — крики такие поднялись, что барабаны свои я перестал слышать. Вскипело во мне всё, до самых печенок! Обидно стало до чертиков. Сорвал я свою красную косоворотку, маску эту проклятую в сторону швырнул, перчатки отшвырнул — пусть Итиро хоть на плаху меня тащит, плевать! Не один он тут вояка, не один шрамы носит.
Оголил я свою тушку иссеченную, лицо в ожогах выставил — глянь, сукин сын, на кого ты лапу поднял! Француз аж опешил, замешкался на секунду, а я этим и воспользовался. Ухватил его своей трехпалой левой за ключицу, да как приложусь кулаком в переносицу — хотел сразу в нокаут, да крепок оказался, гад. Ухватил меня за плечо и понеслась душа в рай: начали мы с ним друг друга дубасить, как два мужика в кабаке за последнюю стопку.
Удар — ответ. Удар — ответ. Лицо его — сплошное кровавое месиво, бровь в лохмотьях, глаз не видать. А мне что? У меня левый глаз и так в потемках, зато в каждом ударе — весь гнев мой, вся боль за полк, за плен, за жизнь поломанную. Переносицу мне разбил, кровь во рту солоноватым железом стоит, в ушах звон, будто колокола на звоннице сорвались, а я всё бью. Словно и не люди мы уже, а два зверя, сцепившихся в предсмертной схватке. Чья голова окажется крепче? Моя — на каторге кованная, или его — в академиях выученная? Поглядим!
Первым поплыл «лягушатник». Не то чтобы я ему череп вскрыл, нет — просто кровь из рассеченных бровей так залила ему глаза, что он бить стал по площадям, всё по плечам да по шее моей лупил. А я, дурак старый, сам свою левую сторону подставлял, прикрывая рабочую правую. Всю жизнь так — слепой глаз не помеха, когда чуешь врага нутром.
Мы разошлись, как два быка, тяжело дыша, харкая кровью. Оба шатаемся, глазами вращаем, пот глаза ест, а ноги — словно ватные. И опять сошлись. Не сговариваясь, как по команде. Я ему «двойку» в бок — он мне по плечу сверху. Да только у него запал вышел, полез он голову мою в «замок» брать, удушающий применить. Эх, мил человек, знал бы ты, что у нас, у казаков, борьба в крови! На земле мы половчее кулачных бойцов будем.
Я его под поясницу — раз! Подсечку — два! Грянулся он наземь, аж воздух из него с хрипом вылетел. Тут уж я его оседлал, прижал всей тяжестью, да и давай «молотить» — кулак в кулак, да ребром ладони, как кувалдой по наковальне. Раз, другой, третий… Вижу — обмяк супостат, руки плетьми упали. Встал я, шатаясь, в глазах черно, в ушах колокол церковный заливается. Спина ноет — видать, успел он мне пару раз в спину приложиться, пока я его на песке елозил.
Помню, как Итиро на помост выскочил, руками машет, горло дерет — а я только гул слышу. Как в палатку волокли — как в тумане.
Очнулся я уже в повозке, трясет — мочи нет. Закутан в одеяло, в руках кубанка сжата, а на душе — кошки скребут. Провалил дело! Ни связи, ни помощи, ни Да Цзе не разыскал… А потом вдруг — словно ледяной водой по хребту. Сунул руку в подклад шапки, где письмо зашито было, — а там пусто! Пальцы по шву шныряют, а бумаги нет.
Сердце — в пятки, руки затряслись. Перетряхнул кубанку, изнанку вывернул — нет! Сгинуло! То ли выронил в пылу той драки бестолковой, то ли вытащили, пока я без памяти лежал… Если письмо у Итиро в руках — считай, покойник я. А если у кого другого? Хоть бы кто из наших, хоть бы шпион какой… Хотя, ежели письмо прочитают да поймут, о чем там, — считай, выдал я себя с головой. И ведь как обидно: всю жизнь — по острию ножа, а тут — такая оплошность. Или это не оплошность? Кто-то же знал, куда я его спрятал. Кто-то из своих…
Я помалкивал, зубы сцепив. Лишнее слово в такой обстановке — что веревка на шею. О пропаже — ни гу-гу. Одно лишь в голове билось: неужто выронил? Иль какой ушлый «доброхот» приметил, как я письмо в шапку прятал, да выудил? Теперь вся надежда на то, что коль нашли, так прочтут да в нужное место снесут, а не в печку выкинут. Впрочем, дураку ясно: на авось полагаться — верный путь к петле. Надобно новое писать, да пуще прежнего скрывать. Сперва контакт наладить, хоть с кем, лишь бы весть ушла — мол, живой, гады, живу и пользу приношу, да не ту, что вы чаете.
Отрубился я в телеге — усталость, будь она неладна, навалилась пластом. А очнулся от того, что в харю плеснули ледяной водой, да так, что аж дыхание перехватило. Лежу, лицо — будто огнем горит, в нос шибает едким духом трав да аммиака. Итиро стоит, лыбится, как сытый кот.