"Гребаные пироги... (Одинокий-и-добрый в тот момент вспомнил, что не ругается так, и сам же удивился, откуда узнал новое выражение). Где ж меня так побили... или не побили? Что вообще было-то?" - думал он, приходя в себя после пребывания овощем, постепенно оживотниваясь.
В комнату, видимо, служившую палатой этой теплицы... госпиталя, вошёл некто в чисто пахнувшей, белой шелухе... одежде.
- Здрасьте, - коротко бросил вошедший человек.
- ...Зд...ра-авству-уйте-е? - промямлил Одинокий-и-добрый.
- Показатели у вас хорошие... уже, - оступился, видимо, садовник... врач, - скоро выписываться будем. Через несколько дней. Чуть не забыл, - сказал уже собиравшийся уходить врач, - к вам посетитель.
"Кто... Кому я на свете нужен?.." - задумался резко протрезвевший Одинокий-и-добрый, но не успев домыслить, вытаращил резко наполнившиеся силой глаза на вошедшего мужчину в чёрном трико с белым лампасом, сине-голубой толстовке и розовых тапочках. Довольно невеликого роста и крепкого телосложения.
- Ну, Борис, поздравить тебя можно. Столько золотища найти... умудриться надо! - сказал вошедший неприятным, костно-горловым скрипом, пропуская торопящегося выйти из палаты врача.
- Ты кто такой? - рассудительно, напрягая извилины в попытках вспомнить казавшееся знакомым лицо, спросил лежащий Одинокий-и-добрый.
- Боря, ты чего говоришь? Ах, ну да, camarade. Ты же отключился. Ладно, поехали отсюда, я, собственно, за этим и пришел. По дороге объясню, que passe.
Мудрый не по годам Одинокий-и-добрый знал, что не стоит, всё-таки, ездить не пойми куда, не пойми с кем. Но интуиция, некий жуткий внутренний голос, подсказывал, что если он согласится, его что-то ждет. Хорошее или худое голос не уточнял.
- Мне это... доктор сказал лежать ещё пару дней...
- Это не доктор. Это гробовщик местный, ami. Мы в морге, magne frappe le, - сказал вошедший, помогая Одинокому-и-доброму подняться с деревянно-пластиковой кушетки, - я б не пришел - ты бы уже в земле хладной лежал.
- Как же это? Разве можно человека живьем хоронить? Это ж вам не Африка! - возмутился Одинокий-и-добрый.
- Это хуже. Это - Калифорния.
Двое вышли из палаты медленным, уверенным, сдержанным шагом, чтобы, со слов Белого лампаса, "не спалили".
- Как тебя звать-то? - спросил Одинокий-и-добрый, когда они выходили в предбанник.
- Не знаю. Как упал в детстве в яму, profond, так и забыл на всю жизнь. Помню только, что бате моему имя это резко не нравилось. Бил каждый раз, как слышал, scelerat! - Белый лампас сплюнул, но в урну.
Двое вышли на ослепительную после ленивого сумрака палаты улицу. На тротуарах мощеных камнем, напоминающим песчанник, столпился в массовом движении народ. Народ самый разношерстный - от привычных бродяг-пьяниц и нищих, праздно развалившихся в безосаночной походке, до старых, на вид уважаемых господ, перед которыми те самые пьяньчуги почтительно расступались, а те, кто не мог, был вынужден терпеть злые укоры глаз. На верхних этажах каменных, а, по большей части, металлических домов красовались огромные цветные и не очень вывески. Персонажи некоторых так и норовили выскочить на улицу и устроить дебош.
По звонкой брусчатке звенели каблуки туфель Одинокого-и-доброго, который следовал за Белым лампасом к машине.
Протискиваясь сквозь толпу, которая, на самом деле, была не просто сборищем бессвязных зевак, но единым организмом, Одинокий-и-добрый видел, как ему улыбаются и машут незнакомые, как перед ним расступаются хоть и не уважаемые господа, но нищие. Господа смотрели на него (когда вообще обращали на него свои пресветейшие очи) без укора и высокомерной злобы, но, конечно, и без дружеского или, хотя бы, вежливого тепла.
- Кто это такие? Почему они на меня так пялятся? - закономерно спросил Одинокий-и-добрый.