– Да, Гриша, провёл, и давай это останется между нами. Тем более что ток всё равно ни черта не дал! Вот я и подумал сменить характер воздействия. Ведь ток, вибрации, кислота – это всё раздражители. Разновидность кнута, верно? Так, может, стоит попробовать пряник?
– И поэтому ты просишь меня сделать твоей земле комплимент?
– Необязательно комплимент. Просто, ну… что-то хорошее. Да и вообще – расскажи что-нибудь. Какую-нибудь… историю.
Могилевский протягивает мне пробирку и улыбается. Через щиток его лицо несколько размыто, но улыбка как будто робкая, даже глупая и в то же время полная обожания. Наверное, с подобной улыбкой арахнолог демонстрирует публике любимого ядовитого паука. Или же молодая мама, родившая в лучших традициях Пушкина «неведому зверушку», протягивает своё чадо родителям. Видя Могилевского сейчас, я понимаю, что такой человек действительно мог потащить в космическую экспедицию плюшевую игрушку. Ах да, игрушка!
– Слушай, Йосик, я тут нашёл твою…
– Потом, потом, Гриша. Всё потом.
Он всучивает мне пробирку и делает руками приглашающий жест, как бы говоря – давай, мол, жги.
– Что-нибудь хорошее… – растерянно повторяю я и второй раз за это утро ощущаю себя идиотом. – Хм, даже не знаю. В общем, привет… э-эм… мать-земля. Добро пожаловать на борт и… вообще чувствуй себя, как дома. Да. Жаль, что твою планету разнесло на куски, но… Но, в общем, хорошо, что все куски сейчас здесь и снова вместе. Ну, в каком-то смысле. И… Такое случается, да. В нашем мире много всего, что разрывает нас на части. Так много, как будто в этом вся суть. Вот тебя рождают целого и невредимого, а потом начинают отрывать куски. И всё так устроено, что остаться целым невозможно, как ни старайся. Остаётся лишь молить, чтобы рвали понемногу, потому что, если оторванный кусок окажется слишком большим, то ты не справишься. Станешь тенью. Сольёшься с темнотой и будешь блуждать, не видя ничего вокруг. Не помня, кто ты есть… Не понимая, что…
– Хватит, Гриш. Достаточно, – встревает Могилевский.
Я вздрагиваю и открываю глаза, встряхиваю головой. Совсем позабыл, что он здесь. Да и о пробирке в моей руке тоже позабыл. Безуспешно силюсь понять, с кем же я тогда сейчас говорил и о чём именно. Ещё и глаза закрыл.
Могилевский тем временем забирает пробирку и ещё раз окидывает взглядом приборы, на которых по-прежнему ноль целых ноль десятых. Похоже, разряд тока всё-таки эффективней душевных излияний.
– Йось, ну я… пойду?
– Да-да. Давай.
Стоя спиной, он, погружённый в работу, небрежно взмахивает рукой. Я же возвращаюсь в стерилизатор и снова прохожу процедуру санобработки.
«НЕ ДЫШАТЬ!»
Таков стандартный протокол – предобработка и постобработка. Другими словами, никакие микроорганизмы не должны проникнуть в чистую комнату, но также не должны и выбраться из неё. Стоя в завесе тумана, я подмечаю, что постобработка, кажется, длится дольше, чем пред – секунд тридцать, не меньше. Я успел так «запачкаться»? Или это норма? Подача сансмеси, а затем и газа наконец прекращается, зелёная лампочка загорается, и дверь рекреации услужливо отъезжает вбок.
Иду в свою каюту, но там хозяйничает ТЕТРА с пылесосом. Она прибирает жилой блок дважды в неделю – по вторникам и пятницам – и делает это настолько мучительно долго и скрупулёзно, будто мнит себя чем-то вроде стерилизатора.
– ТЕТРА, ты ещё долго? – кричу я.
– Простите, не расслышала. – Она выключает пылесос и вежливо улыбается.
– Я спросил, ты ещё долго?
– Что именно?
– Уборка, ТЕТРА, уборка. Тебе. Ещё. Долго. Убирать. Мою. Каюту?
– Две минуты одиннадцать секунд. Ориентировочно.
– Ладно, две минуты подожду, – бурчу я, и ТЕТРА снова включает пылесос.
Принимаюсь слоняться по коридору туда-сюда и вспоминаю, что так и не отдал Могилевскому чёртову игрушку. Но перспектива снова тащиться в лабораторию и проходить санобработку не прельщает. Отдам в обед или, может, за ужином, если этот маньяк проторчит в своей святая святых до самого вечера. Забавно – крыса ведь всё время была при мне, а значит, тоже прошла санобработку. Дважды.
Достаю игрушку из кармана. Теперь – после стерилизатора – она улыбается как будто шире, чем раньше. Стоп! А раньше улыбалась? Не помню. Сейчас-то лыбится прям до ушей, приоткрыв беззубый чёрный рот. Фу, до чего же противная!