– Да, Йося. Что там у тебя?
– Гриша, он… он…
– …в изобразительном искусстве…
– Куратор, заткнись пожалуйста! Да, Йося. Что опять случилось?!
– Он плюнул! Представляешь? Плюнул! – Могилевский так возмущён, что срывается на фальцет.
– Кто плюнул? Куда плюнул?
– Этот проклятый Вячеслав Иваныч! Кто же ещё?! Плюнул в мать-землю. Я вызвал его и попросил сказать что-нибудь хорошее.
– Как меня.
– Да, Гриша, как тебя. А этот мерзавец снял щиток и плюнул прямо в пробирку. Он ненормальный! Он совсем спятил! Сказал, что мне грязь важнее людей. Представляешь, грязь?! Я же ещё и виноват! Он харканул, а я виноват!
– Йося, ну успокойся. Брагин болен, у него перепады. А ты так расписываешь, будто он тебе прямо в душу харканул.
– Да вот считай, что в душу. Мало того, что угробил образец, так ещё теперь и помещение обеззараживать. От его вонючей слюны. А у меня чистая комната класса а плюс плюс, на минуточку. И учти, Гриша, я этого человека больше знать не знаю. И никаких поручительств. Наоборот, добьюсь полного отстранения и принудительной госпитализации. Будет плевать в белый потолок. Отбой.
Могилевский отключается, и я почему-то представляю, как он принимается драить шваброй чистую комнату, оплёванную Брагиным с пола и до самого потолка. Рассеянно встряхиваю головой, пытаясь привести мысли в порядок, но тщетно. Всё услышанное за сегодня смешалось в пёструю, совершенно неудобоваримую кашу и теперь крутится и крутится в мозгу, заполняя все извилины и трещинки, даже самые мелкие.
Закрываю результаты биотеста и какое-то время сижу, глядя в никуда. Почёсываю щетину на щеке и мимоходом думаю, что надо бы побриться. Ну да ладно, потом.
Ровно гудит система воздухоснабжения, мягко светятся экранные панели, спокойствие обволакивает со всех сторон, лицо ласково щекочут мельчайшие, невидимые глазу пылинки. Касаюсь рукой прохладной панели управления и начинаю водить по пыли пальцем. «RH011» – название Йосиной планеты. Или правильно так – «Rh011»? Почему-то верным кажется второй вариант.
А мне даже нравится, что здесь, в рубке пыльно. Пыль означает, что сюда не может добраться ТЕТРА со своим пылесосом и бестолковым таймингом. Что здесь не нужно носить щиток и комбинезон, а, входя и выходя, – торчать в стерилизаторе. Что здесь мои правила, мой мир, мой личный космос.
«Космос не настоящий» – прорывается сквозь мозговую кашу растерянный голос Брагина.
– И создал Бог твердь, и назвал Бог твердь небом, – задумчиво произношу я вполголоса и, чуть помолчав, приказываю: – Куратор, открыть створки.
Команда выполняется незамедлительно – створки, складываясь, отъезжают (две передние – вверх, две боковые – в стороны), и моему взору предстаёт Его величество Космос во всём своём первозданном великолепии.
Честно говоря, примерно это же самое «величество» можно увидеть и с Земли, просто взглянув в ночное небо. Что тут, что там – белые точки на чёрном фоне. Разница – в их расположении. Я ни разу не астроном и не отличу Большой Медведицы от Малой, но на каком-то интуитивном, подсознательном уровне понимаю, что звёзды располагаются иначе, и, глядя на них, ощущаю суеверную смесь восторга и ужаса. Понимаю, что я сейчас далеко от дома. Бесконечно далеко.
– Да, Тотошка, мы уже не в Канзасе, – говорю зелёной крысе и тут же сам удивлённо вздрагиваю.
С какого перепугу я назвал её Тотошкой? И с чего вдруг заговорил словами из «Волшебника из страны Оз»? Причём тут это всё?
Каша в голове неожиданно приобретает какой-то странный, но отчётливый, яркий вкус, и я со всей ясностью понимаю – вокруг нас не фальшивая твердь, а самая что ни на есть настоящая, реальная пустота. И она полна историй.
СРЕДА
Среда полностью оправдывает своё название. Брагин засел в техническом блоке, Могилевский – в научном, а я – посредине между ними. В качестве посредника.
– Гриша, передай пожалуйста Вячеслав Иванычу, что нужна его помощь в чистой комнате.
– Славик, зайди в чистую. Могилевскому нужна твоя помощь.
– Передай, что хрен ему в рыло, а не помощь.
– Йося, он отказался.
– Настаивай! Скажи, что если он не явится, то сорвёт важнейшее научное открытие.
– Славик, ты сорвёшь открытие.