Могилевский молчит, глядя то на свою колбочку, то куда-то сквозь меня. Молчит так долго, что начинает казаться, будто передумал и сейчас благоразумно согласится со всеми доводами и предложениями. Но вместо этого он решительно чеканит, словно выплёвывает, четыре коротких слова:
– Только. Через. Мой. Труп.
Звучит как точка. Точка невозврата. Кажется, что вот с этого момента уже ничего нельзя исправить. Будто что-то упущено безвозвратно, раз и навсегда. И последующие слова Брагина лишь подтверждают мои опасения.
– Ну ладно, Гришка, пряник попробовали – не получилось. Пора перейти на кнут. Слушай сюда, господин учёный. Если ты вздумаешь выйти из этой своей конуры, – он стучит костяшками пальцев по двери, – я лично в ту же минуту выкину всю твою землю в космос. Поэтому вариантов у тебя два. Будешь сидеть внутри, пока не передумаешь. Или пока не сдохнешь от голода. С едой у нас негусто – будем экономить на тебе.
– Славик, ты сбрендил? – я не верю своим ушам. – Собрался его голодом морить?!
– Нет, Гриша, это он нас собрался голодом морить. Он готов всеми нами пожертвовать ради своей чёртовой науки! А я просто отвечаю тем же.
– Да нет, ну… А… – Я даже не знаю, что именно сказать. Это настолько безумный поворот, что в голову лезет слишком много всего, наползая одно на другое. – А… куда ему в туалет ходить?
– А вот пусть в свои колбочки и ходит. – Брагин жестоко улыбается. – Глядишь – ещё чего-нибудь изобретёт.
– Слав, у тебя что, совсем крыша поехала? Ты понимаешь, что это убийство?
– Ну он же сказал – «через мой труп». Вот из этого и исходим. – Брагин вдруг щёлкает по моим часам, отключая связь с Могилевским, и тихо, доверительно добавляет: – Не боись, я его перехитрю, – а потом подмигивает и кивает подбородком в сторону коридора, как бы говоря, мол, иди, топай отсюда, а я всё улажу.
И я топаю. А что ещё остаётся? Тем более Брагин в чём-то прав – если не работает пряник, нужно попробовать кнут. Да и сам Могилевский по сходной схеме со своим грунтом экспериментировал. Причём «попробовать кнут» совсем не означает застегать до смерти. Бывает, что кнутом достаточно лишь замахнуться, припугнуть. Могилевский ведь – не боец. Хотя не знаю… То, как он сказал «только через мой труп»… Таким я его раньше не видел.
Да уж, тот ещё денёк. Один из тех дней, когда всё катится в тартарары с такой скоростью, что просто не поспеваешь. И абсолютно не представляешь, за что хвататься.
Иду в рубку и там долго стою перед панелью управления, размышляя, выключать ли двигатели. Ну а действительно, какой смысл лететь к искомой «чёрной точке», если портал вырастет незнамо когда? Не лучше ли поберечь топливо?
– Куратор, покажи мне Землю.
На главном экране возникает изображение комьев земли, и я невольно вздрагиваю. А потом раздражённо морщусь.
– Нет, Куратор, не землю, а Землю. Планету Земля.
Показывает – голубой шар с белыми сгустками циклонов и коричневыми островками суши. Видны только американские материки, Евразия – за кадром, по ту сторону, но для мне это принципиальной роли не играет. Отсюда, из глубин космоса вся Земля целиком кажется родным домом. Маленьким, уютным, безмятежным.
Долго смотрю на экран, потом ухожу из рубки. Двигатели всё же решаю не выключать – подлетим поближе, а там видно будет. Может, Могилевский к тому времени одумается. Хотя…
«Только. Через. Мой. Труп».
На обед беру окрошку. На Земле сейчас лето, июль, а летом мы всегда готовили окрошку. Здесь, конечно не то же самое – просто разведённый в воде порошок во вкусом кваса, огурцов, редиски, картошки и колбасы. Подделка, в общем, фальшивка.
«Декорация», – звучит в голове голосом Брагина.