Я выразительно смотрю на Брагина, он – на меня, и по взгляду видно, что колеблется, что броня вот-вот даст трещину.
– К чёрту всё, – бурчит наконец и раздражённо отмахивается. – Делайте чё хотите, а я спать, – после чего встаёт и уходит из рекреации.
Провожаю его взглядом, а затем сообщаю по часам:
– Йось, он ушёл.
– Совсем?
– Ага, спать пошёл. Я уже даже не знаю, всплеск это сейчас или спад, но… Ушёл, в общем.
Могилевский отсоединяется, и примерно через минуту его физиономия возникает за стеклом двери. Подозрительно осматривает окрестности рекреации, останавливает взгляд на мне. Снова появляется входящий на часах.
– Гриш, учти. Я отправил ТЕТРУ проследить. Убедиться, что Вячеслав Иваныч правда ушёл спать. А мать-земля, как я сказал, распределена по четырём емкостям, и все они теперь надёжно спрятаны. Так что давай без глупостей. Я умнее вас! И ты это знаешь.
– Йосик, заткнись пожалуйста, пока ещё больше фигни не наговорил. Всё, чего я хочу, это, чтобы ты весь такой из себя умный, не помер с голоду. А сходил в столовую и как следует поел. И знаешь что? Я, пожалуй, составлю тебе компанию, потому что сам до сих пор не ужинал. А с похмелья в желудке сосёт адски. И, кстати, как ты сегодня такой бодрячок? Вчера же со всеми пил.
– Ну видишь ли, я – учёный, – в голосе Могилевского сквозят самодовольные нотки. – У меня свои методы, которые…
– Масло заранее сожрал, – догадываюсь я.
– Ну да, – смущённо признаёт он. – А с утра – сорбенты.
– Вот же жучара.
Качаю головой со смесью осуждения и одобрения, и Могилевский за стеклом медленно расплывается в довольной улыбке. А потом подмигивает и заговорщически произносит:
– Ладно, пошли жрать. – Он опускает глаза и, видимо, нажимает кнопку, пытаясь открыть дверь, а потом спохватывается: – А, ну да! Сансмесь.
Всё верно – автоматика настроена так, что из стерилизатора не выйти без санобработки. Могилевский разъединяется и уходит от двери, а у меня в голове вдруг словно что-то щёлкает. Брагин… Он ведь тоже подмигнул, когда…
«Не боись, я его перехитрю», – вот что он сказал, а затем подмигнул.
– Йося, – зову я, чувствуя нарастающую тревогу и даже позабыв, что через дверь он меня не слышит. – Йося!
Подбегаю к стерилизатору, заглядываю внутрь. «Поздно», – говорит кто-то в голове.
Горит табличка «НЕ ДЫШАТЬ!», Могилевский – в круге санобработки, окутан туманом, так что едва виден. А туман какой-то не такой, необычный, неправильный – странного зеленоватого оттенка. Похож на облако, случайно залетевшее в стерилизатор откуда-нибудь с Венеры.
И Могилевскому это облако явно не по душе – размытый силуэт беспорядочно мечется внутри, размахивает руками. Кисти, облачённые в перчатки, прорываются сквозь зеленоватую завесу то тут, то там, и я успеваю заметить, как с ними – перчатками – тоже творится что-то странное. Однотонные, белоснежные, они стремительно пестреют, покрываются какими-то растущими в размерах пятнами. И до меня вдруг доходит, что перчатки разъедает.
– Йося! Йося!
Кричу и яростно тычу пальцем в сканер отпечатка – без толку, доступа нет. Тем временем окутанный туманом силуэт укорачивается на четверть – Могилевский упал на колени и безвольно шатается взад-вперёд, отчего его лицо то проступает из зелёной пелены, то снова исчезает в ней. Щитка на лице нет, рот распахнут, кожа плавится и сползает слоями, будто слоёный пирог разваливается. А глаза… Глаза смотрят куда-то сквозь. Сквозь дверь, сквозь меня, сквозь корабль, сквозь жизнь. Кажется, всё, что они сейчас видят, это мёртвую космическую пустоту. И чернеют, наливаясь ею.
Я молочу кулаками по двери, как сумасшедший, а Могилевский падает лицом вниз и ударяется лбом об пол. Тело прошивают судороги – одна за другой, будто некто незримый толчками выкачивает жизнь. Или же закачивает смерть. Но вопреки этой «закачке» правая рука Могилевского вдруг оживает. Обрывки перчатки перемешаны с обрывками кожи, рука – слабая, дрожащая, практически безвольная, но тем не менее настырно движется по лохмотьям комбинезона в сторону поясницы. А затем спускается ниже, забирается в штаны.