Судороги становятся реже и вместе с тем крупнее – любая из них может оказаться последней. Зеленоватая субстанция до сих пор распыляется, а я заворожённо наблюдаю за шевелящейся рукой. Смотрю, как она вытаскивает что-то из штанов, и пытаюсь разглядеть, что же именно.
Пробирку! Пробирку, снаружи перемазанную коричневым и с матерью-землёй внутри. Он что, спрятал одну из четырёх у себя в заднице?!
«Я умнее вас, и ты это знаешь».
И правда умнее – там бы Брагин точно искать не стал.
Рука делает странное движение, будто Могилевский из самых своих последних сил замахивается, стремясь откинуть пробирку куда подальше от смертоносного тумана. Но очередная мощная судорога заставляет кисть намертво сжаться в кулак. Стекло, похоже, трескается – золотая кровь течёт между пальцев, мать-земля выползает наружу.
«Как это выползает?» – спрашиваю сам себя.
Я уже не кричу, не стучу, лишь, застыв, ошарашенно наблюдаю за происходящим. А в стерилизаторе тем временем метаорганика наглядно демонстрирует свои отличия от органики обычной. Перемещается по бездыханному телу каким-то невообразимым способом, и при этом умудряясь не потерять ни капли крови. Словно это и не кровь вовсе, а, например, вязкие соплеподобные ложноножки. Или щупальца.
Да – они движутся, оставаясь единым целым, и это целое не бежит прочь от зеленоватого тумана, как хотел бы того Могилевский, а, наоборот, стремится внутрь. Подбирается к облаку и будто бы всасывает, впитывает, вдыхает в себя его частицы. И тут же видоизменяется. Кровь, пускай и «золотая», но до сего момента обычная, тёмно-красная, окрашивается в ярко-зелёный. Этот цвет стремительно пропитывает и мать-землю, превращая её в подобие той самой антипохмельной каши – с электролитами и крупинками активированного угля.
И вот теперь, когда Могилевский мёртв, а метаорганика странным образом мутировала, распылитель наконец отрубается. Включается вытяжка, туман начинает рассеиваться. Неожиданно сгусток метаорганики, столь медлительный до сих пор, стремительно бросается в вентиляционный отвод и исчезает, будто его и не было. Так могла бы сигануть, к примеру, крыса. Но вот от сгустка зелёных соплей я подобной прыти никак не ожидал.
Облако окончательно развеивается, отключаются и подача аргона, и вытяжка, гаснет табло «НЕ ДЫШАТЬ!» – в стерилизаторе всё теперь неподвижно, статично. Дверь отъезжает вбок.
Первое, что я вижу по ту сторону, – пластиковая скамейка. Придвинута вплотную к двери, и, похоже, Могилевский вставал на неё, чтобы смотреть в стекло. Ну да – с его-то ростом…
Именно вид этой чёртовой скамейки заставляет что-то болезненно сжаться внутри меня. Да с такой силой, что дыхание перехватывает, а на глазах выступают слёзы. Пячусь, пошатываясь, и упираюсь спиной в стену.
Опускаю взгляд на часы – одиннадцать минут первого. Одиннадцать минут?! А по ощущениям как будто часа три прошло. Дрожащими пальцами вызываю Брагина.
– Да, – отвечает почти сразу. Как человек, который ждал звонка.
– Слава, ты… Ты чего сделал?
– Я же сказал, что перехитрю его. И перехитрил.
– Перехитрил? Убил, Слава! Он умер в страшных муках.
– Ну он же сам сказал: «Через мой труп», ты слышал. Теперь выкинем эту его грязь, и всё – проблема решена.
Брагин говорит спокойно, даже деловито, будто устранение какой-то технической неисправности обсуждает. Хотя, возможно, для него так и есть.
-Ты что, налил кислоты… в сансмесь?
– Да нет, Гриш не в, а вместо. От чистой, неразбавленной эффект намного сильнее. Ещё не знал, какую взять, прикинь?! Стоял там в техничке над бутылями, думал, думал, а в итоге выбрал, как в детстве – считалочкой. Ну знаешь, да? Эники, беники ели вареники, эники… беники…
Он не выдерживает и прыскает со смеху. Хохочет в динамик с надрывом, без продыху, всё громче, яростнее, и я понимаю, что это не приступ веселья, а истерический припадок. Вся деловитость – напускная, Брагин в состоянии шока и пока не понимает, что натворил. А когда поймёт, что будет тогда? Я отсоединяюсь и вызываю ТЕТРУ.
* * *
Пятница разваливается на куски. Расплывается перед глазами, растворяется во тьме. Всё обрывочно, путанно и… нестерпимо долго. Время будто остановилось, ночь кажется вечной. Только она существует, только она всегда была, есть и будет. И делить её – хоть на сутки, хоть на дни недели – курам на смех.