Изображён вроде ребёнок, но мальчик или девочка, не разобрать. Видно лишь, что улыбается. И есть в этой улыбке нечто такое, от чего не отвести глаз. Нечто, заставляющее забыть обо всём.
Сажусь на койку и начинаю тихонько, почти незаметно для себя напевать:
– Ю а зэ дэнсин куин, янг эн суит, онли сэвэнтин.
Пою, как колыбельную, убаюкивая сам себя. Кладу голову на подушку, на секунду прикрываю глаза.
* * *
Просыпаюсь от инфернального гула – чёртов пылесос!
– ТЕТРА, блин! Обязательно это делать сейчас?
– Простите, не расслышала. – Она выключает пылесос.
– Я спросил: тебе обязательно делать это сейчас?
– Уборка по вторникам и пятницам. Сегодня – пятница.
Логика железная, не поспоришь. Пятница… Проклятая пятница, которая словно никогда не кончится. Когда-то давным-давно я любил пятницу. Но не теперь.
– Григорий, Вячеслав вас искал.
«Берегись!»
– Брагин? – спрашиваю с напускной непринуждённостью, а сердце тревожно ускоряется. – И что хотел?
– Он не сказал. Сейчас он в чистой комнате научного блока.
– В чистой? Что он там забыл?
– Забыл? А разве он там что-то оставлял?
Ну да, ТЕТРА в своём репертуаре. А смотрит странновато. Наблюдает, как я, потягиваясь, отрываю зад от койки, и будто хочет что-то сказать. Но так ничего и не говорит, а снова включает пылесос и возвращается к уборке.
Брагин в чистой… Искал меня…
«Берегись!»
Замечаю валяющийся на койке конверт, вспоминаю, что внутри. Воровато косясь на ТЕТРУ, сую его в карман. Ах, да, было ведь ещё фото. Но… где оно?
– ТЕТРА, ты не видела здесь фотку?
– Простите, не расслышала. – Выключает пылесос.
– Я говорю – не видела фотографию? Маленькую, чёрно-белую.
– Нет, Григорий. Фотографии здесь не было.
– Да как не было?! Не испарилась же она?! Наверняка затянуло в пылесос, а ты не заметила.
– Григорий, в этот пылесос не может затянуть фотографию.
ТЕТРА переворачивает щётку и показывает, что входное отверстие зарешёчено. И правда – фотографии не пролезть, даже маленькой.
Растерянно киваю и под аккомпанемент пылесоса выхожу в коридор, набираю Брагину.
– Слав…
– Куда ты пропал, блин?! Я весь корабль перерыл!
– Я был в каюте…
– Не ври, тебя там не было. Я три раза смотрел.
– Да не в своей. В Йосиной.
– А-а, – смущённо протягивает Брагин, и становится ясно, что в каюту Могилевского он заглянуть не решился. – А что ты там делал?
– Да так, ничего. – Я машинально сую руку в карман и нащупываю конверт с флешкой. – Чего ты хотел?
– Подойди в чистую.
– Зачем?
– Ну подойди. Ты что, боишься?
«Берегись!»
– Нет, не боюсь. Чего мне бояться?
Действительно, чего бояться?..
Убеждаю сам себя, получается неубедительно, но в чистую комнату всё же отправляюсь. Пусть и не самой твёрдой походкой.
Уже в пищеблоке начинаю слышать удары. Могучие, повторяющиеся, чужеродные на космическом судне.
Бам! Бам! Бам!
Звук нарастает по мере приближения к рекреации и жутким эхом отдаёт в груди. Крадучись, подхожу к стерилизатору, заглядываю в открытую дверь.
Здесь всё разрушено, разбито, разломано в щепки, а стены, пол и потолок беспорядочно изрезаны, так что повсюду торчат куски металлической обшивки, посверкивая острыми, как лезвия, краями. Напоминает гигантскую консервную банку, в которой живьём закрыли саблезубую акулу. Сумасшедшую, разумеется.
Бам! Бам! Бам!
Удары – оглушительные, невыносимые, заставляющие вздрагивать всем телом.
Осторожно, стараясь не обрезаться, пробираюсь к чистой комнате. Там тоже всё разломано и искромсано. Йосины приборы расплющены, пробирки и колбы разбиты. Свет моргает, пахнет потом и горелым металлом.