Перезапустим портал?! Этот идиот, похоже, настолько спятил, что даже забыл про собственную ловушку в рубке. В его башке всё окончательно перемешалось. А я попал. Как же сильно я попал!
Трудно рассуждать здраво, когда лежишь обездвиженный, с рукой, зажатой в тисках. Трудно думать о чём-то, кроме кровоточащей линии отреза, нацарапанной на тыльной стороне локтя. Трудно не утратить надежду, слыша истошный визг болгарки.
– Ой! – спохватывается Брагин и выключает болгарку. – Круг надо поменять. – Он открывает шкаф, а затем оборачивается и добродушно подмигивает мне. – Не боись. Алмазный поставлю.
– Рекомендую антисептическую обработку, – сообщает ТЕТРА, – и общую анестезию.
– Глупости, – отмахивается Брагин, возясь с болгаркой. – Антисептики, анестезия… Ремонт есть ремонт.
Я вдруг отчётливо понимаю, что умру. Совсем скоро и в страшных муках. Интрига лишь в том, от чего именно – от болевого шока или кровопотери. Хочется поскорее трусливо потерять сознание, спрятаться, укрыться в забытьи и ничего не знать, ничего не чувствовать.
Тотошка сидит на тисках и широко лыбится, наблюдая за моим крахом. «Присмотри за папой». Да уж, присматривает. Вылупилась своей дурацкой зелёной мордой, растопырила зелёные лапы, раскинула зелёные щупальца.
Я с досадой отвожу взгляд от игрушечной крысы. И тут же возвращаю. Щупальца?! Действительно, и много – десятка полтора, не меньше. Торчат отовсюду – из плюшевых боков и ушей, из живота и шеи, даже из лап, словно их логическое продолжение.
Эти отростки – мягкие, пластичные – извиваются, колышутся, как зелёное тесто или желе. Или… густой сироп. И Тотошка под их воздействием, будто оживает. Орудуя щупальцами, ползёт по тискам, а затем перебирается на ручку и натурально скачет по ней, пока та наконец не подаётся вниз. Хватка тисков ослабевает, но руку вытащить пока не могу.
«Ещё. Ещё чуть-чуть!», – умоляю мысленно, а сам с опаской кошусь на ТЕТРУ.
Она стоит лицом к верстаку и точно видит этот невероятный симбиоз плюшевой крысы с метаоргаником. Только бы ничего не ляпнула… Да и Брагин, кажется, вот-вот закончит с болгаркой и обернётся.
Метаорганик тем временем повисает на ручке и начинает раскачиваться туда-сюда, туда-сюда. Тотошку он, кажется, использует в качестве дополнительного веса и, раскачавшись как следует, рывком выкручивает ручку на сто восемьдесят градусов против часовой.
Игрушка и метаорганик взмывают в воздух и разделяются, разлетаются в разные стороны. Тотошка приземляется на своё исходное место на тисках, а зелёный сгусток пропадает из моего поля зрения.
Брагин поворачивается и медленно подходит, держа болгарку наизготовку. На меня больше не смотрит, только на линию отреза. И серьёзно так глядит, деловито, сосредоточенно – ни дать ни взять мужчина за работой.
Моя рука свободна, но остаётся лежать в тисках. Сейчас это единственный козырь, элемент неожиданности. Что-то вроде пистолета под столом. Или соляной кислоты в распылителе.
– Рекомендую размять высвобожденную конечность, – сообщает ТЕТРА. – Для лучшего кровоснабжения.
Да чтоб тебя, ТЕТРА!
Вырываю руку из тисков, хватаю валяющееся рядом шило и втыкаю в живот Брагину. Он ошарашенно смотрит на шило, потом на меня, снова на шило и затем на линию отреза. Выдёргиваю шило и втыкаю снова. Брагин издаёт вопль, полный боли и ярости, а пальцем вслепую нащупывает у болгарки кнопку питания. Вот же упорная скотина!
Я лихорадочно срываю со своего рта три слоя треклятого скотча и ору что есть мочи:
– ТЕТРА, убей его!!!
Болгарка заходится пронзительным визгом, и в мою руку вгрызается алмазный круг. И что обидно – даже не по линии отреза и не под прямым углом, а как попало, наобум, варварски. Стремительно пропахивая кожу, рассекая сосуды и вены, кромсая ткани. А затем болгарка натыкается на нечто такое, что у меня в голове будто активируется старинная лампочка накаливания. Вспыхивает ослепительно и тут же перегорает.