Нет сил понимать, обдумывать, анализировать. Всё окончательно улетело в тартарары, а глаза мои слипаются, в голове – вакуум.
– Григорий, принести вам поесть? После операции рекомендую кашу номер одиннадцать с повышенным содержанием легкоусвояемых белков, железа и цинка.
– Нет, ТЕТРА, не нужно. Я лучше посплю.
– Григорий.
– Ну чего ещё?
– Могу я озвучить любопытный факт, касающийся вас?
– Ну давай, жги.
– Я часто вижу вас спящим. В разное время, в разных частях корабля. Притом, что ваше имя в переводе с греческого означает «бодрствующий».
– И это твой любопытный факт? ТЕТРА, имя дают при рождении, когда про человека ещё ничего не знают. Ни кем он вырастет, ни что будет делать, ни сколько спать. Так что, если у тебя всё, то…
Отворачиваюсь на другой бок, закутываюсь в простыню, бормочу сонно, с закрытыми глазами, как вдруг в голове опять вспыхивает. Только теперь это не лампочка, отвечающая за срединный нерв, а скорее длинная светодиодная гирлянда, протянутая через память. И мигающая разными цветами, освещая то один, то другой фрагмент.
«Планета Rh011», «золотая кровь», «объём 0,11 л», «эникибеникиеливареники», «скажи ей что-нибудь хорошее».
– ТЕТРА, – я резко оборачиваюсь, впиваюсь в неё взглядом. – Кто даёт наименования планетам?
– Международный астрономический союз, – отвечает без заминки, без запинки, не задумываясь.
– А какова вероятность, что грунт с планеты, названной ар эйч ноль одиннадцать, сумеет выработать кровь ар эйч ноль в объёме ноль одиннадцать литра.
– Нулевая, – снова без паузы.
– Вот именно!
Скидываю с себя простыню и, орудуя левой рукой, усаживаюсь. Голый, измученный, обессиленный, но это всё пустяки, мелочи. Важно другое.
– Она нас слышит.
– Простите, не поняла. Кто слышит?
– Мать-земля. Метаорганика. Неопределённая форма жизни. Она нас слышала с самого начала. И пыталась контактировать!
Гирлянда в моём мозгу мигает всё чаще, лихорадочней, будто ищейка возбуждённо рыщет по следу.
«Ну всё – пора от тебя избавиться», – говорю я, собрав пробирки, и кровь лихорадочно растёт в объёме, стремясь выбраться наружу.
«Эники, беники ели вареники», – говорит Брагин, и эти слова появляются в биотесте вместо информации о метаорганике.
«Эники, беники, хоп! Вышел зелёный сироп», – говорит он в другой раз, и в следующем биотесте – уже эти строки считалочки.
«Убьёшь меня – никуда не долетишь», – говорю я Брагину, и метаорганика приходит на выручку.
Может, это то, что ей нужно? Куда-то долететь?
– Ты здесь?! – кричу, озираясь. – Слышишь меня?!
– Здесь. Слышу.
– ТЕТРА, заткнись пожалуйста.
– Простите.
– Чего ты от меня хочешь?!
– Ничего не хочу, Григорий.
– ТЕТРА, да заткнись ты наконец.
– Простите.
Нет, ТЕТРА ни при чём. Даже если она не будет мешать, я всё равно вряд ли докричусь до матери-земли. Пусть мы оба – разумные существа, но мыслим точно разными категориями. Если эта метаорганика древнее Большого взрыва, то разница в возрасте у нас с ней, по меньшей мере, тринадцать миллиардов лет.
Хотя… одна точка пересечения всё же есть. Один способ выманить мать-землю я точно знаю. Но это очень опасный способ. Настолько опасный, что в случае неудачи второй попытки не будет. И всё-таки надо рискнуть, надо решиться.
Медленно встаю и смотрю на ТЕТРУ. Она смотрит на меня.
«Друзья навек». «Только. Через. Мой. Труп». «Я тебя починю». «Присмотри за папой». «Берегись!» «ТЕТРА, танцуй. Дэнсин куин». «Мы уже не в Канзасе, Тотошка». «Присмотри за папой». «Наука важнее». «Не боись». «Друзья навек». «Присмотри за папой».
Гирлянда в голове беснуется, словно жизнь перед смертью прокручивает. Мигает всеми цветами радуги, искажается, деформируется, преображается. Это уже не вереница светодиодных лампочек, а цепочка нейронов, и на конце у неё вместо электрической вилки – принятое решение.