Однажды какая-то девочка попала Эльке мячом в лицо. Сильно, так что из носа кровь потекла. И случилась драка.
– Эля крайне агрессивно себя вела, – строго заявила нам с женой директриса. – Вцепилась в девочку и била её спиной о стену, крича, – директриса сверилась с блокнотом, – «дура, у меня золотая кровь».
– Но это правда, – вступился я. – Вы же знаете – у Эльки кровь с нулевым резусом. Ей нельзя получать травмы.
– Что же, если у других детей обычная кровь, их можно, – директриса иронически подняла брови, – калечить?
– Да пошла ты на хер, – сказала жена, и мы перешли в другую школу.
Местному директору я сразу объяснил нашу нетривиальную ситуацию и попросил освобождения от физкультуры. Он спорить не стал.
– Хорошо. Только пусть всё равно присутствует на уроках.
– А зачем? – не понял я. – На случай проверки?
– Да нет, не в этом дело. – Директор улыбнулся. – Просто я считаю, что сам факт присутствия играет огромнейшее значение. Наш мир, знаете ли, в какой-то степени зависим от нашего присутствия, и у меня на этот счёт есть своя теория.
Он уже открыл было рот, чтобы посвятить нас в теорию, как вдруг встряла секретарша по коммутатору:
– Ян Яныч, министерство звонит, – и директор спешно с нами попрощался.
– Странный какой-то, – шепнула в коридоре жена.
– Ну почему странный? – возразил я. – Просто думает, что познал тайны Вселенной.
Познал-не познал, но присутствие Эльки на физре вызвало неожиданный положительный эффект. Почему-то другие дети считали вечно сидящую на скамейке девочку запасным игроком. Причём таким, который в случае чего может выйти на замену и проявить себя, задать жару. В общем, чем-то вроде козыря в рукаве. Довольно быстро Элька тоже в это поверила.
– Сначала всё сидела, ёрзала, а потом сама стала в игру проситься, – пересказывала мне жена свой разговор с физруком.
– И что? Играла?
– Играла да ещё как. Он сказал – может и футболисткой стать.
Однажды, когда я возвратился со смены, Элька бросилась мне на шею с радостным криком:
– Папа, я два гола забила, – а потом её вырвало.
С этого момента сказка стала страшной. Бесконечно долгие, беспросветные ночи оглашались приступами рвоты и детским плачем, а днём я с Элькой бегал по врачам, отказываясь верить в страшный диагноз.
Бесчисленные белые халаты сливались в бесформенное пятно, криволапо написанные указания, назначения, направления и рекомендации – в белиберду, а голоса врачей – в белый шум. Единственное, что я продолжал отчётливо чувствовать, – маленькую теплую ладошку в своей руке. А по ночам просыпался от звуков рвоты, плача или жалобного голоска.
– Папа, животик.
Элька теперь почти всегда звала меня. Не маму. Ведь мама, осознав, что ее ребенку уже точно не стать нормальным и обычным, растерялась окончательно и бесповоротно, развалилась на части. Лишь бестолково суетилась вокруг, крутилась под ногами и всё шептала мне на ухо:
– Гриша, Гриша, что нам делать?
Я же тем временем и в самом деле пытался что-нибудь сделать. А по ночам снилась земля. Черная, сырая, она комьями падала на меня, на голову, плечи, руки. Руки были детские –тонкие, бледные и теперь уже... холодные.
– Папа, животик, – звала Элька, и я просыпался со смесью ужаса и облегчения.
Давал таблетку, гладил животик, рассказывал сказку и плелся обратно спать. На час или даже два, если повезёт. А плюшевые Тотошки гадко ухмылялись мне в спину, и больше всех – зелёная крыса. Как бы говоря – «с меня всё началось, со мной и закончится».
Наконец пришлось смириться с диагнозом, решиться на лечение, и из вереницы посещённых онкологов мы выбрали натурализованного россиянина, шведа по национальности. Швед. Как «ABBA». Мне показалось это добрым знаком.
Онколог выражал мысли несколько странно, необычно – чувствовалось, что русский язык всё же неродной. Опухоль он планировал «ковырнуть», а использовать для этого предлагал два вида терапии – химио- и лучевую. Мы согласились.
Известно, что страх заразен. Он летуч и легко передаётся. Особенно близким. Особенно детям. Но в день первого сеанса я дрожал, как заяц в гостях у волка, и ничего не мог с собой поделать. С раннего утра, едва открыл глаза. А потом и дома, и по пути в клинику. Но больше всего – под дверью кабинета, когда Эльку уже забрали на процедуру.