Щёлк!
Я помнил, как диспетчер сказала по телефону:
– Доигрался.
Щёлк!
Я помнил, как Славик позвал меня к себе в НИИ. Он занимался электрохимической полировкой, а потому сидел в комнате, представляющей собой сосредоточение бутылей с разнообразными кислотами. Среди них Слава ловко припрятывал спиртное.
А ещё он недавно стал вдовцом, поэтому, разлив по стаканам перцовую настойку, сказал: «Земля пухом», – сегодня было девять дней. Мы выпили, не чокаясь, и – щёлк! И вот уже Славик отплясывает под «Страну Лимонию» группы «Дюна». Танцует задорно, с огоньком, как на деревенской свадьбе, а по щекам его текут слёзы.
Щёлк! И я снова возле Эльки, а она смотрит на меня внимательно-внимательно. Будто хочет что-то сказать, но молчит.
Щёлк! И снова пью в окружении кислот, а Славик сидит напротив и, похлопывая меня по плечу, убеждает:
– Это. Придётся. Отпустить. Да, и не спорь. Отпустить. Отдать, отрезать. Как руку, понимаешь? Да, она – часть тебя. Но если, например, гангрена? Не отрежешь – умрёшь, отрежешь – будешь жить. Да, не как раньше, а… дерьмово. Но всё-таки жить.
Он крепко берёт меня за руку и начинает с сосредоточенным видом лупить ребром ладони по тыльной стороне моего локтя. Будто и в самом деле собрался отрезать. Выворачиваюсь, а Славка пьяно лыбится.
– Не боись, не зашибу, – говорит. – Друзья. Друзья навек.
Бормочет ещё что-то и засыпает прямо за столом, уронив голову на руки. А я встаю и открываю шкаф с кислотами.
Серная, соляная, азотная, ортофосфорная… Ассортимент столь богат и разнообразен, что даже глаза разбегаются. Выбираю надёжным, проверенным веками способом.
«Эники, беники ели вареники,
Эники, беники съели вареники,
Эники, беники, хоп!
Вышел зелёный сироп».
Палец утыкается в бутыль соляной.
Щёлк! В ушах всё ещё звучат слова считалочки, а сам уже стою под дверью с номером одиннадцать. Внутри меня кипит злоба, разъедает, как кислота, набухает – ещё чуть-чуть и, кажется, из ушей полезет. Злоба на педиатра, укравшего дочкино детство. На онколога, не предвидевшего анемию. На жену, ставшую тенью. На гематолога, озабоченного диссертацией. Но больше всего на неё.
Да – золотую кровь совсем не обязательно гоняет по сосудам золотое сердце. Оно может быть просто железным, да ещё и ржавым к тому же. Ну ничего – сейчас-то мы его отполируем.
Достаю бутыль из сумки, отвинчиваю крышку и жду. Жду, пока выйдут. Очередной клиент (последний клиент) и она.
Щёлк! Теперь стою в полумраке больничного коридора, привалившись к стене. Уже совсем стемнело, и здесь, в паллиативке тихо. Я бы сказал – мёртвая тишина. Пахнет горем и душной летней ночью.
На моих руках – россыпи ожогов, а штаны и футболка усеяны мелкими дырками. Не помню, откуда ожоги, не помню, что стряслось с одеждой. И надеюсь, не вспомню никогда.
Подхожу к дверям палаты, слышу слабенький Элькин голосок, успеваю разобрать несколько слов. «Присмотри… за папой».
Утыкаюсь лбом в угол и стою, рыдаю, сотрясаясь всем телом. Затем утираю слёзы рукой. Щетина колет свежие ожоги – надо бы побриться, но это потом, когда-нибудь потом.
Вхожу в палату, оглядываюсь по сторонам – тени нет, Элька одна. Спрашиваю нарочито бодро:
– Солнышко, ты чего тут? Мне показалось, говорила с кем-то.
– С ней… говорила, – Элька демонстрирует плюшевую крысу. – Ой… а что с твоей… одеждой?
– Пчёлы напали, – сходу нахожусь я. – Целый рой, представляешь?
– Представляю, – серьёзно отвечает Элька и протягивает мне игрушку. – На… Тотошка теперь… твоя… Она тебя… защитит.
Нет, сейчас не плачу. Мои слёзы – дрессированные, как львы. В присутствии Эльки всегда сидят на тумбе и никуда не лезут. Подхожу, забираю Тотошку.
– Спасибо, моя хорошая.
– Пап.
– Что, солнышко?
– А расскажи… что-нибудь.
– Сказку?
– Нет, сказки… для маленьких… Историю.