Я зеваю и тру глаза руками. На экран уже не смотрю, только слушаю, да и то вполуха и поклёвывая носом. Сонливость после «прикосновения» лапы – обычное дело.
– Пока швед Густав Фредриксон пытался, как он выражался, КОВЫРНУТЬ «чёрную точку», по другую сторону океана россиянин Ян Семчишин изучал так называемый эффект наблюдателя – влияние наблюдателя на поведение элементарных частиц в процессе эксперимента.
Из динамика слышится скандинавская речь, на которую наложен русский перевод:
– Мы обнаружили, что «чёрные точки» восприимчивы к гамма-излучению. Но только такому, которое исходит не с Земли, а как минимум с земной орбиты, с космического судна. Тогда мы ещё не понимали, что как раз в этом и кроется подсказка. Тогда мы ещё были слепы.
Звучит короткий сигнал – лапа завершила сканирование корабля и переключилась в режим гамма-излучения, пакет данных собран.
– В течение полугода экспериментальной работы на земной орбите дело практически не двигалось, – продолжает Куратор. – Какую бы информацию команда Фредриксона не паковала в гамма-волны, отклик «чёрных точек» оставался крайне незначительным. Семчишин же к тому времени развил идею эффекта наблюдателя и предположил эффект ПРИСУТСТВИЯ, согласно которому даже присутствие без наблюдения влияет на поведение элементарных частиц. Семчишин и Фредриксон всё ещё не были знакомы.
– Куратор, стоп. Надоело, – бормочу я сонно.
Ликбез обрывается, и дремота накатывает с новой силой. Голова моя покоится на руках, скрещённых на столе, а мысли уже в который раз за это утро улетучиваются.
– Инициация портального коридора успешно выполнена, – слышится голос Куратора.
Я почти просыпаюсь, но застреваю где-то на полпути между сном и реальностью. Лечу сквозь корабль в бесконечные космические дали, испещрённые бесконечным количеством «чёрных точек», в каждой из которых – бесконечное количество чужих историй. Я ощущаю себя героем их всех и в то же время ни одной. Я везде и нигде, потому что расширяюсь вместе со Вселенной, рассеиваюсь в ней и становлюсь почти что вакуумом.
Окончательно просыпаюсь, когда кто-то вызывает по умным часам.
– Гриша, зайди ко мне.
Могилевский. Голос возбуждённый. Наверняка сейчас будет опять разглагольствовать про свой грунт. А я как назло уже выспался. Смотрю на экран – портальный коридор инициирован, проекция построена. Время роста – сто пятьдесят часов двадцать семь минут и одиннадцать секунд. Десять, девять, восемь. Ну, в общем, шесть-семь суток, как я и сказал. И раз уж всё в порядке, пора заводить мотор.
Запускаю метановый двигатель, активирую автопилот, корабль плавно стартует и начинает неторопливо заворачивать в направлении точки A. Ну что же? Приятного полёта всем нам.
Выхожу из рубки, запираю дверь. Не то чтобы здесь кто-то кому-то не доверяет. Просто таков регламент, и такова зона ответственности – у каждого своя, персональная. У меня – рубка, у Брагина – техничка, а у Могилевского – научблок, куда я в данный момент и направляюсь.
На самом деле научблок, в отличие от рубки или технички, это целый комплекс помещений. Сердце научблока – чистая комната, там проводятся исследования. Попасть в чистую комнату можно через стерилизатор, доступ к которому имеет только Могилевский. А вход в стерилизатор находится в рекреационном отсеке. Это что-то вроде комнаты отдыха, и доступ туда имеют все.
Именно в рекреации и нахожу Могилевского – сидит у двери в стерилизатор. Здесь тоже играет эмбиент, но ещё более мягкий, «сонный», чем в пищеблоке. И с примесью звуков водопада. В общем, музыка для отдыха мозгов.
Могилевский одет в белоснежный защитный комбинезон, только капюшон скинул и щиток снял. Сидит с прямой спиной, напряжённый и смотрит куда-то вдаль, сквозь стену. Вероятно, прямо в космос, а взгляд волевой, мудрый, будто на Нобелевку фотографируется.
– Йося, что случилось? – спрашиваю.
Он медленно поворачивается ко мне и выдерживает многозначительную паузу. Вообще по комплекции Могилевский – щуплый коротышка, но из тех щуплых коротышек, что держатся с большим достоинством.
– У нас тут бунт, Гриша, – отвечает наконец. – Вячеслав Иваныч.
Ну ясно – поссорились. И, похоже, неслабо, раз Могилевский взялся величать Брагина по имени-отчеству.