– Славик, подойди в рекреацию, будь добр, – вызываю я по умным часам.
В ответ слышится лишь вздох, наполненный вселенской печалью, и становится ясно, что Брагин снова сполз на стадию «всё тлен и суета».
– Славик, и всё-таки подойди, – мягко настаиваю я, затем поворачиваюсь к Могилевскому. – Так что стряслось?
– Бунт, – повторяет он. – И саботаж.
– А если поконкретней?
– А если поконкретней, то как раз тогда, когда я близок к прорыву, – в голосе Могилевского прорывается почти детская обида, – Вячеслав Иваныч отказывается выполнять свои непосредственные обязанности.
– Каждый раз, когда ты близок к прорыву, Брагину обычно приходится что-нибудь чинить.
– В этот раз правда близок. И сопутствующие повреждения неизбежны, – заявляет Могилевский с тем раздражением, какое бывает у человека, чувствующего вину.
– Сопутствующие повреждения? – вклинивается в разговор подошедший Брагин. Он чисто выбрит, а руки мелко трясутся – похоже, перестарался с миостимуляторами. – Гриша, этот… Иосиф Михалыч своими экспериментами всю подсеть спалил.
– Преувеличение, – быстро вставляет Могилевский.
– Поэтому лампа моргала, – догадываюсь я.
– Лампа, – Брагин фыркает. – Если б только лампа. Даже система самодиагностики грохнулась. А значит, всё ручками делать. А потом тестировать, регулировать, отлаживать. И мне это нафиг не сдалось.
– Неисполнение служебных обязанностей влечёт отстранение от полётов, – угрожающе чеканит Могилевский.
– А меня и так отстранят, умник, – огрызается Брагин. – По состоянию здоровья.
– Слава, давай баш на баш. – Я примирительно поднимаю руки. – Ты всё починишь, а мы по возвращении подтвердим, что здоровье в этом полёте тебя никак не подводило. Документально подтвердим. Оба. И я, и Йося.
– Иосиф Михалыч не подтвердит.
– Иосиф Михалыч всё подтвердит. Тем более что он понимает свою вину и раскаивается.
– Да нет, – встревает Могилевский, нетерпеливо улыбаясь. – В этот раз я вообще ничего не сделал. Только собирался. Приготовил смесь грунтов, загрузил, подключил, хотел подать ток, и… оно само. Потрясающе!
– Иосиф Михалыч не раскаивается, – устало констатирует Брагин.
– Иосиф Михалыч, заткнись пожалуйста, – вежливо прошу я.
– Григорий Алексаныч!
Могилевский, похоже, теперь и на меня обиделся. Или же просто запутался и забыл, с кем он в ссоре, а с кем – нет.
– Слава, повторяю. Мы с Иосиф Михалычем поручимся за тебя.
– А что насчёт ТЕТРЫ, Гриша? Она же нас с потрохами сдаст.
– Да причём тут ТЕТРА, чёрт её дери?! Её слово против нашего. Чьё поручительство важней – органиков или органосинтетика? Людей или дурацкой консервы?!
– Гриша, ответ на этот вопрос тебе не понравится.
– Ладно, позову её. – Сердито морщусь, щёлкая по умным часам. – ТЕТРА, подойди к нам в рекреацию.
– Простите, не поняла.
– В рекреационный. Отсек. Научного. Блока.
– Выполняю.
– Выполняет, – передаю я Брагину с Могилевским.
– Мы слышали, – бурчит Брагин.
– Я не слышал, – огрызается Могилевский.
– Всё ты слышал. Назло говоришь.
– Я ничего не делаю назло. Я – учёный.
– Копчёный.
К счастью, ТЕТРА успевает прийти до того, как перепалка двух космонавтов превращается в детский сад. Со всеми вытекающими – дразнилками, тычками и щипками. ТЕТРА вообще действует оперативно, выполняя указания. В её случае к трём закона робототехники явно добавили стремление угодить. Если это не противоречит самим трём законам, конечно.
Вот и сейчас пигалица спешит в указанное место со всех ног, будто в олимпийских соревнованиях по спортивной ходьбе участвует. Бёдра виляют туда-сюда, туда-сюда, и Могилевский даже очки надевает, чтоб получше рассмотреть. А вот я… Я, в общем-то, недолюбливаю ТЕТРУ, хотя и сам не знаю почему. Не Брагина с его потливостью и биполярочкой. Не заносчивого Могилевского, чью научную работу давно пора приравнять к вредительству. А услужливого органосинтетика с ангельской женской внешностью.
– Чем могу быть полезна? – интересуется ТЕТРА, останавливая колебания бёдер.