– Как это чужие?
– А вот так – чужие. Не мои. Ну то есть про меня, но… не мои. Я там какой-то другой, чужой. И всё чужое, всё иначе. Будто наизнанку вывернуто, понимаешь?
– Не понимаю, – признаюсь я.
– Я и сам… не понимаю.
Брагин утыкается носом мне в плечо и всхлипывает.
– Славик, ну что ты? Тише, тише, – глажу его по голове, словно ребёнка-переростка успокаиваю. – Всё образуется, слышишь? Вот вернёмся домой, и всё наладится.
– А сколько там?
– До портала? Дней пять с хвостиком, щас точно скажу. – Не прекращая поглаживать сальные волосы, я изловчаюсь щёлкнуть по умным часам. – Сто двадцать семь часов семнадцать минут и одиннадцать секунд. Десять, девять, восемь.
– Долго.
– И ничего не долго, Славик. По космическим меркам так и вообще мгновенье. Просто нужно чуть-чуть потерпеть. А хочешь, я тебе открою сопутствующий доступ? К штурманским данным.
– Да, хочу штурманский доступ, – плаксиво бубнит Брагин мне в плечо.
– Не вопрос. Погоди секунду. – Открываю на часах штурманскую вкладку, нахожу файл полномочий. – Ну всё – добавил. Теперь можешь сам мониторить, когда угодно. Да, и вот ещё что. Я вчера нашёл твою игрушку – валялась возле столовой. Хотел сразу отдать, но со всей этой кутерьмой позабыл. Держи.
Протягиваю зелёную крысу, Брагин отклеивается от плеча и смотрит с нарастающим удивлением. Взгляд его несколько секунд перебегает с меня на игрушку, с игрушки – на меня, а затем губы расплываются в странной усмешке.
– И это я тут псих? Это Брагина надо лечить? Да-а-а, интересное кино. Ладно, Гриш, ты прости, я к себе пойду. Дела, дела, дела.
Поворачивается и уходит, а я всё стою, как идиот, протягивая игрушку. Будто надеюсь, что Брагин передумает и вернётся. Но он не возвращается – нажимает кнопку, отпирая дверь своей каюты, и исчезает внутри, напевая с жутким акцентом:
– Ю ар зе дэнсин куин, янг энд свит, онли сэвентин.
Ну дела! Выходит, это игрушка Могилевского? Никогда бы не подумал, но методом исключения… Интересно, а метод исключения является научным? Наверняка да.
Несколько секунд растерянно пялюсь на крысу, затем прячу в карман и решительно направляюсь в научблок. На ходу вызываю Могилевского по умным часам:
– Йося, ты в чистой?
– Да-да. Зайди, ты нужен, – живо отзывается он и тут же отключается.
Добравшись до рекреации, останавливаюсь перед дверью в стерилизатор, на уровне глаз – круглое стеклянное оконце. Заглядываю в него, окидываю глазами обстановку. Пара белоснежных комбинезонов на вешалке, пара щитков на крючках, рядом – пластиковая скамейка, над ней – табличка «НЕ ДЫШАТЬ!», ну и собственно круг санобработки, обвешенный с четырёх сторон газовыми соплами и вентиляционными отводами. Могилевского внутри нет, значит, он всё ещё сидит в чистой. Снова вызываю по часам:
– Йосик, выйди на минутку.
– Заходи, я же сказал – ты нужен!
– А доступ? – я подозрительно кошусь на сканер отпечатка.
– Открыт!
Последнее слово Могилевский словно выхаркивает и опять отключается.
Хм, открыл мне доступ? Необычное дело.
Прикладываю палец к сканеру, и дверь, чуть поразмыслив, гостеприимно отъезжает в сторону. Надо же – действительно открыл. Облачаюсь в комбинезон, нахлобучиваю капюшон, надеваю щиток и встаю в круг санобработки. Звучит противное «бип», загорается табличка «НЕ ДЫШАТЬ!», и меня со всех сторон начинает обдувать аргоном.
Сам-то аргон, в силу своего благородства, безвреден (и бесполезен), вот только спустя пару секунд процедуры к нему примешивается жидкая сансмесь – антибиотики, антисептики, антиоксиданты и бог знает что ещё. Поэтому лучше и в самом деле не дышать.
Секунд на пятнадцать-двадцать меня окутывает обеззараживающим туманом, затем подача сансмеси прекращается и включается вытяжка. Пелена рассеивается, газ дует ещё несколько секунд для подсушки, после чего вспыхивает зелёная лампочка, и одновременно с этим открывается дверь в чистую комнату.