– Гриша, ну где ты ходишь?!
Могилевский подскакивает и буквально затаскивает меня внутрь. В руке у него пробирка с образцом грунта, во все стороны от пробирки тянется по меньшей мере с десяток кабелей, отчего она напоминает муху, попавшую в паутину. Ну а Могилевский, естественно, паук. Белоснежный учёный паук, который в данный момент тычет пробиркой мне в щиток и почти что приказывает:
– Скажи ей что-нибудь хорошее.
– Кому ей?
– Матери-земле.
– Йосик, ты… ты в порядке?
– В полном, – заверяет Могилевский. – Но по твоей реакции я понял, что нужно немного контекста. – Он откладывает пробирку в сторону. – Ты… Тебе ведь известна суть моих исследований? В общих чертах.
– Ну да-а, в общих чертах… – я начинаю мямлить и мяться, как нерадивый студент на экзамене. – Ты исследуешь… э-эм… систему планет, грунт там… В общем, образцы, исследования… а, ну и прорыв, само собой.
– Кажется, контекста понадобится больше, чем немного. – Могилевский с осуждением качает головой. – Во-первых, не систему планет. Планета всего одна – ар эйч ноль одиннадцать, а объекты вокруг – её спутники. В количестве шести. И первоначальная гипотеза состояла в том, что все шесть – просто астероиды, которые оказались не в том месте не в то время и наша ар эйч ноль одиннадцать подмяла их под себя. Ну то есть захватила гравитационным полем. Аналогичным образом, например, Фобос и Деймос стали спутниками Марса. И что тут вообще интересного, верно?
– Верно, – машинально киваю я, усаживаясь на стул.
– Но, – он многозначительно поднимает указательный палец, – изучив образцы грунта, я сделал иной вывод. Все шесть спутников – не астероиды, а обломки самой ар эйч ноль одиннадцать. И если с чем их сравнивать, так скорее с нашей земной Луной. Которая, как ты наверняка знаешь, сформировалась вследствие столкновения Земли с гипотетической планетой под названием Тейя. Но не об этом речь. Суть в том, что… Гриша, если ты сейчас уснёшь, я тебе не прощу до конца жизни!
– Нет-нет, я не сплю, просто глаза прикрыл. А до конца чьей жизни? Моей или твоей?
– Обеих! Так вот, слушай. Я как раз подхожу к самому интересному.
– Я весь внимание.
– Так вот.
Могилевский застывает с приоткрытым ртом, потом начинает вертеть головой. То ли на показания приборов отвлёкся, то ли просто заблудился в собственных мыслях. К слову, ни один из подключённых к пробирке приборов не регистрирует ровным счётом ничего. Ноль целых ноль десятых, что называется. Да и что там регистрировать?! Горстка пыли.
– Так вот, – повторяет Могилевский. – В случае ар эйч ноль одиннадцать никакого столкновения не было, и абсолютно неизвестно, что именно заставило планету разлететься на куски. Но не об этом речь. Понимаешь, я вдруг мысленно представил эти семь кусков как паззл. И задался вопросом – а что будет, если собрать их вместе?! И вот вчера, с приходом последнего зонда, результат превзошёл даже самые смелые мои ожидания. Я подготовил смесь, содержащую все семь образцов, загрузил, подключил и только хотел подать ток, как вдруг – БАХ!
Могилевский со всей дури бьёт кулаком по металлическому столу, и я, уже почти задремавший, испуганно вздрагиваю.
– Ты про тот бах, из-за которого Брагин взбунтовался?
– Да, но говорю же – я ничего не сделал, только собирался. И вдруг – колоссальный скачок напряжения! – Он снова берёт пробирку. Бережно, нежно, как младенца, и указывает на неё пальцем. – Это всё она, мать-земля.
– Подожди, подожди, – я встаю со стула, подхожу к Могилевскому и наклоняюсь к пробирке, всматриваясь. – Ты хочешь сказать, что эта твоя мать-земля каким-то немыслимым образом поняла, что через неё собираются пропустить электрический ток, и спалила всю подсеть?
– Да, Гриша, именно это я и хочу сказать.
– Так это что ж, получается? Разумная, типа, земля?
– Таким был мой промежуточный вывод, но… – Могилевский тяжело вздыхает. – Теперь она как будто… отключилась. Никакой реакции, никакого отклика. Ни на ток, ни на вибро, ни на химию. Ничего!
– Йосик, ты что, всё-таки провёл этот эксперимент с током? Уже после того, как Брагин всё починил?