— Да ведь он немой. Ты езжай.
— Боюсь, батюшка… Темно.
— Возьмешь фонарь. Как вернешься, рубль дам.
— Ладно уж…
Отцу Ивану было не до сна. Он долго ходил из угла в угол. В горнице сел за стол, потер ладонями виски. «Бунт, пугачевщина!» Взгляд его остановился на проповеди, лежавшей на столе под стеклом: «Слово в день памяти Святого и Чудотворца Николая и тезоименитства Его Императорского Величества Государя Императора Николая Александровича». Эта проповедь когда-то была отпечатана в типографии и распространялась среди сельских священников. Отец Иван был тогда молод и полон надежд, честолюбивых мечтаний.
В голове у отца Ивана не укладывалось, что мужики бунтуют именно в его приходе, — не он ли их пастырь духовный, не он ли всегда призывал их к смирению. И теперь взгляд его скользил по строчкам, им когда-то написанным:
«В чем же состоит добродетель кротости и что значит быть кротким? Быть кротким — значит быть тихим, нераздражительным, несварливым… Кроткий не только сам не оскорбляет никого, но даже и тогда, когда другие его оскорбляют словом или делом, он не отплачивает им теми же оскорблениями, не воздает злом за зло, не мстит обидчику, никого не порицает, не презирает и не осуждает…»
Не он ли часто говорил прихожанам все это?.. Что же теперь будет?..
Между тем работник попа Антон Кольгаев скакал вдоль леса, к Суре, но конь шел плохо. Из кустов на дорогу выметнулась темная фигура, схватила коня под уздцы.
— Тпр-ру! Ты кто?
— Антон, — не сказал, а прошептал омертвевшими от страха губами ездок. — Отпусти меня… — При свете луны Антон разглядел заросшее черной густой бородой лицо, и в голове промелькнуло: «Разбойник!»
— Откуда? Почему в Алове набат?
— М-мужики… ба-барское имение поехали г-гр-ромить… Батюшка говорит, в Алатырь езжай, исправнику скажи. Я, говорит, рубль дам…
— Слазь-ка к чертовой матери! — рявкнул бородатый. И не дожидаясь, когда Антон слезет, рванул его за ногу, да так, что ездок кубарем перелетел на другую сторону дороги. — Домой беги, слышишь! И на глаза никому не кажись! Понял? — И вскочив в седло, всадник пришпорил коня к барской усадьбе. Нагнал вереницу телег. Обоз растянулся на добрых полторы версты. Голова ее вот-вот дотянется до ворот графской усадьбы. Когда поравнялся с одной из телег, всадника окликнули:
— Гурьян!
— Здорово, Аристарх! Что стряслось? Почему набат дали?
— И сам толком не разберу, добрый человек.
Откуда-то из середины обоза долетала бойкая мордовская песня:
Минутой позже кое-что прояснилось. Вчера днем графский управляющий Лихтер задержал трех семеновских баб, — их заподозрили в краже двух мешков проса, которые находились под присмотром Домны Лепетухи. Одна из бабенок, бойкая и острая на язык, схватила Лихтера за шиворот и так помотала из стороны в сторону, что вывихнула управляющему руку. Бабенку схватили и нещадно высекли на конюшне. Всех трех женщин Лихтер приказал посадить в один из погребов и держать там до тех пор, пока те не сознаются и не вернут просо. Семеновцы взбулгачились. Кинулись выручать своих баб. Грозились подпустить «красного петуха» всем графским постройкам. Смешавшись с аловцами, они толпились теперь у запертых ворот усадьбы.
Весь во власти неукротимого мстительного чувства стоял Гурьян на каменной парадной лестнице графского дворца. У ног волновалось море голов, покрытых и непокрытых, мужских и женских. Знал Гурьян, что неисчислимая толпа воззрилась на него недаром — ждет решительного слова.
— Товарищи! — начал он. — Вы пришли требовать справедливости!.. — Но не договорил, дверь отворилась, из нее выскочил Лихтер:
— Ви чьего делайт?! — выкрикнул он. — Ви пришель грабить? Только черьез мой трупь! — пискливо прокричал он, пытаясь заслонить распахнутую дверь, к которой уже подступала толпа. Гурьян изумленно глянул на управляющего и, ни слова не говоря, оттащил в сторону. Густав Эрихович не устоял на ногах и повалился на спину. Лежа, он выхватил из кармана тупоносый револьверчик и выстрелил в толпу. Быстро поднес дымящийся ствол ко рту и снова выстрелил — тело его дернулось и обмякло. Гурьян взял револьвер и положил во внутренний карман своего пиджака.
В толпе ахнули, видя, как медленно оседает Роман Валдаев. Его подхватили на руки и понесли к его же подводе, стоявшей у ворот. Толпа зароптала, но лишь на какой-то миг; поднялся рев и визг. Казалось, люди обезумели от всего того, что произошло на их глазах, многие ломились в двери. Их теперь уже ничем нельзя было остановить: