— Многие жалуются. И верно, как в лесу среди людей живут… Темен народ наш…
— Правильно. Чего доброго мы видим, Аника Северьянович?
— Вот я и подумал: а не собраться ли нам вместе, чтобы по душам покалякать о том, о сем. О доле крестьянской.
— А толк какой?
— О! Будет толк.
Аника Северьянович был в этом уверен. Верил он в могучее дело народного просвещения. Все крестьянские беды, казалось, происходили от темноты и забитости, в которой пребывали аловцы. Взять хотя бы картошку… Ведь совсем недавно никто здесь не знал, как ее сажать. И не хотели сажать, пока не поняли ее пользы. Про томаты, например, и вовсе не слышали. В селе лишь двое газеты выписывают — он, Аника Северьянович, да отец Иван.
Еще летом Аника Северьянович вел долгие разговоры с парнями из артели, которая драла корье для графской усадьбы. Договорились они тогда почаще собираться вместе. Парни были не против, чтобы сходки проходили в их избах, но побаивались родителей. Кто-то предложил встречаться у Романа Валдаева — у того и прежде собиралось много людей, играли в карты. Роман любит, когда в избе много народу. Выбор на него пал чисто случайно. Когда Аника Северьянович впервые заговорил с ним о сходке, Роман ничего определенного не сказал — пообещал зайти к учителю на следующей неделе. Не дождавшись его, учитель заглянул к нему сам.
— Если не возражаешь, на крещенье жди гостей.
— Много ли народу будет?
— Человек одиннадцать — двенадцать.
— Научил бы ты меня грамоте. Ну? Только, поди, с одним-то не с руки заниматься?
— Посмотрим, может, и другие захотят. Я надеюсь, что захотят.
Далеко в стороне Сибирской, над селом Шушенским, вьются снежные вихри. Белым холодным половодьем бушует ветер, точно хочет стереть светлое пятно в одном из окон крестьянской избы.
Пересчитал ветер доски навеса над воротами, попытался сорвать их и раскидать, но те не поддались, лишь прогудели заунывно.
Пустынны улицы; лишь по одной, часто спотыкаясь и увязая в сугробах, шагает мужчина. Походка у него усталая, — видно, не одну версту протопал он по завьюженной дороге.
Заметив свет в окне, ускорил шаги.
Вот коновязный столб возле дома, забеленный снегом, похожий на горящую свечу: над столбом курится пламя белой пыли.
Заглянул в морозное окно.
За столом в избе — человек. Что-то пишет при неярком свете керосиновой лампы.
Путник улыбнулся, узнав его: та же бородка, высокий лоб с небольшими залысинами, тот же характерный поворот головы, когда взглядывает в книгу.
Тук-тук-тук.
Но человек за столом не услышал стука.
Путник постучал снова и прокричал:
— Владимир Ильич!
— Кто там?
— Это я, Гурьян Валдаев!
— Сейчас открою.
Во дворе залаяла собака.
— Женька, замолчи: свой человек пришел, — послышался голос Ульянова. — Нет, вы подумайте только, — говорил он, отворяя калитку. — Какой сюрприз. Обрадовал меня, земляк. Ну, здравствуй, дорогой.
В темных сенях Владимир Ильич взял гостя за руку, чтобы тот не споткнулся. И когда вошли в комнату, спросил:
— Рассказывай, какими судьбами очутился здесь? Из Красноярска?
— Нет, из Улалы. Меня туда за попытку к бегству переслали. Уже после нашей встречи в городской библиотеке.
— Распаковывайся, проходи к столу и садись.
Гурьян не посмотрел под ноги и чуть не упал — запутался в пестрых дорожках, которыми был устлан пол. Сел и окинул взглядом комнату, чисто побеленную, с зелеными ветвями пихтача на стенах.
— Куда же ты свои стопы направил?
— Улялякнул. В бега ударился. Посоветоваться пришел. Одобришь затею — дальше пойду, отговоришь — вернусь.
— Ну, ну, батенька, — засмеялся Ульянов. — Кто же из побега по своей воле возвращается! Выдержишь ли только?
— Стены у меня покамест не трухлявые. — Гурьян повел саженными плечами. — Выдюжу.
— Чем же мне попотчевать тебя? — Владимир Ильич виновато развел руками. — Не ел ведь нынче — знаю… Вся еда у меня — печеная картошка, да и та холодная…
— Такая с хлебом-солью больно хороша.
— Вот как легко тебе угодить. Осталось чайку согреть.
Запах холодной картошки напомнил Гурьяну Алово, по которому изрядно истосковался. Дома по вечерам нередко пекли такую же картошку в подтопке. Алово… За тысячи верст отсюда родное село. Нелегким будет путь к нему через Сибирь.
Почему-то вспомнился Петербург: Васильевский остров, прокопченные фабричные корпуса, Варфоломей Будилов, который остался в Красноярске… Вспомнилось, как однажды, когда Варфоломей знакомил его с Петербургом, шли они вдоль реки, и он, Гурьян, увидел большой пароход.