Возле церкви Платон снял картуз, перекрестился и с непокрытой головой остановился перед воротами поповской усадьбы.
Навстречу шел попов работник Антон Кольгаев.
— Ты зачем сюда, Платон?
— Горшок у меня развалился…
— Повремени, зол нынче бачка, что твоя собачка. Так перепадет — до морковного заговенья помнить будешь.
— Авось пронесет.
Антон Кольгаев пошел своей дорогой, оставляя зеленые печати следов на молочно-белой от прошедшего дождя лужайке перед поповским домом. Платон вошел во двор; гремя цепями, на него набросилось четыре рычащих пса — растерзали бы, да не достали. Платон резво вбежал на крылечко, потом прошел на кухню, где кухарка Поля в зеленом цветастом сарафане шинковала капусту. Увидела мужика, улыбнулась. На белых, пухлых щеках ее заиграли ямочки.
— Вай, не ко времени пришел.
— Нельзя потом, Полюша. Замолви за меня словечко бачке. До смерти не забуду твою доброту.
— Кого же бог послал?
— Сынка… лишнего. Вот кабы бачка-то нарек его Андреем…
— Других имен, что ли, нет?
— Андреи в нашей избе, слышь, не живут…
— Вон что надумали…
Не успел Платон обвести взглядом поповскую кухню, как из комнат показался отец Иван, — на широкой груди пена седой бороды, глаза строгие. Платон опустился на колени.
— Благослови, бачка!
Отец Иван перекрестил его.
— Слышал, младенец народился? А это что — дары?
— Гостинцы, бачка.
— Поля, убери!
Когда кухарка унесла в сени курицу, каравай, бутылку водки, громом загремел голос отца Ивана:
— Как думаешь, мирянин, говеть постом великим полагается?
— Вестимо, бачка. — Платон потупился.
— Отчего же тогда не исповедовался и не причащался?
— Не в чем в храм божий прийти. Сам видишь мою одежонку.
— Ежели не будешь возносить хвалу всевышнему, помнить о нем, то и он тебя забудет. Слышь ты меня, Платон? Младенца крестить принесете в воскресенье…
Вдруг Платон закашлялся. Поп подозрительно покосился на него:
— Вино вкушаешь?
— Грешен, бачка.
— Поля, поднеси ему, — бросил священник, уходя в покои. Поля налила стопку из пузатой бутылки.
— Держи-ка. Выпей на здоровье.
Не долго думая, Платон перекрестился и взял рюмку.
— Ну, коль так — здравствуй!
И одним духом проглотил водку, отер губы шершавым рукавом кафтана, и вскоре в его душе будто наступила пасха. Он развел руками, уронив забытую под мышкой фуражку, кивнул на стол:
— Как посудина такая называется?
— Графина.
— На купчиху похожа…
Кухарка рассердилась и подумала: «Вот распорядятся поднести стаканчик разнесчастному, а он ломаться начнет….»
— Ну, теперь прощай. Живи знай. Будет твой сын Андреем назван. Вырастет — по уху даст тебе.
Платон, подняв и отряхнув фуражку, боком выскользнул из кухни и почти бегом припустился домой. И глядя в окно ему вслед, кухарка Поля вспомнила свою молодость — они с Платоном были почти ровесниками, Платон, поди, года на два моложе, — тогда она, Поля, многим парням была люба: недаром же сваты начали похаживать к отцу с матерью, едва девушке исполнилось пятнадцать лет. Но с чем приходили, с тем уходили… А в семнадцать полюбила Васю Лембаева. Жили они по соседству… Встречались по вечерам, а потом и среди бела дня. «Много накопил я в голове, в сердце своем красивых слов для тебя, — признался Вася на одном из свиданий, — но как увижу тебя — все разбегаются…» Одного только боялась Поля: захотят ли родители породниться с Лембаевыми? Ведь парень беднее зимы. Единственное богатство — кудри.
Призналась матери, с кем любится. Немазанным колесом заскрипела матушка: «Провалиться бы тебе, бесстыднице, на месте! Чтоб занеможилось тебе до самой старости! С корнем косу твою выдерну, скалкой из головы выбью твою любовь. Смотри, кабы батюшка не вызнал про это — он, девка, шкуру с тебя плетью спустит!»
Только густой вишарник на загуменьях ведал их тайны, скрывал свидания. Но все же однажды отец по случайности подкараулил дочь, выволок из вишарника, до крови выпорол кнутом и запретил выходить на улицу. Но скоро заметил: нынче у дочери глаза красны, завтра лицо пасмурно. Не жди, значит, добра. В ту же осень ее силой выдали за Якова Латкаева. Телом она стала замужней, а душой по-прежнему была с Василием.
Муж у Полины оказался тихим, безответным — за себя и то не мог замолвить словечко. Одутловатый на лицо, надутый, как пузырь, походил он на перину, которую надобно постоянно взбивать и ворошить. Любил Яков в одиночестве бродить по лесу, дескать, найдешь чего — все твое. Однажды пошел за орехами и не вернулся. Наум Латкаев снарядил на поиски всю Низовку. Нашли Якова, но уже мертвого. Врач определил, что помер от укуса гадюки.