А Василий к тому времени женился на Груше Барякиной. Пришлось пойти вдове к попу в кухарки — не висеть же всю жизнь на отцовской шее…
Кухарка вздрогнула, когда услышала шаги отца Ивана, — снова воспоминания оторвали ее от дел, а ведь нужно успеть приготовить к завтраку котлеты. Поп потрепал кухарку по плечу:
— Не обидел я твоего подопечного. Назовем его младенца Андреем. Довольна ты?
— Спасибо, батюшка. Замучился мужик в нужде…
Тем временем Платон вернулся домой. Меньшие дети уже проснулись, и все четверо вертелись у колыбели, с любопытством разглядывая нового братишку. Четырехлетний Семен шмыгнул носом и, подтянув штанишки, разочарованно вздохнул:
— Вай, клясний какой…
Семилетняя Куля безоговорочно решила:
— На кой нам нужен такой сучок…
Платон топнул ногой:
— Кышь от колыбели, пострелята!
Как горошины из кулька рассыпались и покатились малыши под стол. От мужниного окрика проснулась на печке Матрена, спросила, зевая:
— Что бачка сказал?
— Вестимо… Уважливый у нас отец Иван. Рюмочку поднести велел.
Семка высунулся из-под стола и бойко выговорил:
— Тять, почему, как два кочета сойдутся — сразу дерутся?
— Поют по-разному, — ласково ответил Платон, который чуть-чуть разомлел от водки.
— Нам можно вылезти? Бить не будешь?
— Вылазьте. Не за что пока.
Малыши вылезли из укрытия и обступили Фому, который сидел на лавке и ковырял прохудившийся лапоть.
ПРОБУЖДЕНИЕ
Первого сентября детишки Нужаевых — Витька, Венька и Танюшка — в школу пошли. На крыльце встречал их сам Аника Северьянович и жена его, Серафима Карповна, которая принимала в подарок яички.
Марфа Нужаева, провожавшая в школу детей, принесла шесть яиц и созналась, виновато опустив глаза:
— Одно, Серафимушка, разбито маленько. Загуменьями шли, и какой-то дейманенок луканул в Танюшку картошиной, а в меня угодил…
— Это ничего — расколю в творог, ватрушки затеяла.
— Смотрите у меня! — Марфа строго посмотрела на внучат. — Озоровать будете, домой не кажитесь!
— Вадик, — сказал Аника Северьянович сыну. — Проводи ребятишек в класс.
Вслед за учительским сыном Витька, Венька и Танюшка вошли в первый класс и вмиг оробели. Что тут творилось! Куда ни глянь, везде следы разбитых помидоров. Весь пол залит соком, завален раздавленной кожурой. В лоб Витьке шлепнулся, будто взорвался, спелый помидор. Озорники расхохотались.
Вадик не знал, что и делать. Мать с отцом разложили помидоры на окна для дозревания, хотели угостить ребят — в Алове еще никто не знал, что такое томаты, их никогда не видели и не пробовали. Мокрой тряпкой с классной доски Вадик вытер парту, усадил близнецов, а Танюшку послал сидеть рядом с двумя девочками, которые сразу же угостили ее конопляным семенем.
— Тебя как звать? — спросила черноглазая девочка.
— Таня.
— А меня — Катя Латкаева. Меня, как вырасту, на разрыв возьмут.
— На какой разрыв? — Таня недоуменно наморщила лобик.
— А я знаю? Соседки так говорят.
— И ты пойдешь?
— Куда?
— Да на разрыв-то.
— Вот чудная! Как не пойдешь, ежели заставят.
Вошел Аника Северьянович и ахнул: весь труд его пошел прахом. Сколько надежд возлагал он на первый день занятий! Рассчитывал, что ребятня разнесет помидоры домой, расскажет об их необыкновенном вкусе и аловцы примутся разводить их…
…Сорок пять фамилий записал в тот день Аника Северьянович в классный журнал. Сорок пять характеров предстояло распознать ему, направить в нужное русло. И начинать приходилось с малого:
— Знайте, девочки, кто грызет на уроке конопляное семя, у того ум воробьиный…
Вот и настала пора свадеб. Дочь Романа Валдаева, Лушу, просватали за Родиона Штагаева. По обычаю жених приходит ночевать в дом невесты каждый вечер и спит на конике. От помолвки до свадьбы — две недели. За это время жених с невестой присматриваются и привыкают друг к другу. Хоть и редко, но случается, что жених или невеста берут назад согласие на брак — «возвращаются».
Родион был парнем не робкого десятка, но при будущем тесте стушевывался, даже гостинцев ребятишкам не смел в его присутствии дать — ждал момента, когда тот отлучится. Вот и сегодня вечером — пришел, разделся, сел на переднюю лавку, молчит, глядя, как Луша прядет, а Груня караулит горящую лучинку.
Брат Луши, Борис, во все глаза смотрел на жениха. Не раз слышал мальчик разговоры Лушиных подружек о красивых парнях, но так и не смог понять, какой парень красив, а какой — нет. Вот сидит Родион… Красивый он или нет? Большелобый. Крылья носа с горбинкой трепещут, будто собираются улететь; глаза карие, ясные, и кажется, будто в глубине его глаз запрятаны острые стекляшки.