Когда мы ходим с молебном по вашим избам, вы спаиваете нас, а потом смеетесь над нами, когда мы сквернословим или деремся, когда делим ружное. По-божьему ли это? Будто сами вы никогда не напиваетесь и не деретесь. И ежели не перестанете вы издеваться, придется мне, православные, уйти в Петраксино и сделаться там муллой. В последний раз увещеваю вас. Аминь!»
Тяжело отдуваясь, утирая ладонью пот со лба, отец Иван смотрел на попадью. Та еще раз перекрестилась:
— Батюшки! Чего натворил!.. Не дай бог твоя проповедь до владыки дойдет — ведь сраму не оберешься!.. Расстригой останешься! В толк никак не возьму, как ты заметить не мог таких слов, кои по-русски и по-мордовски одинаковы: скотина, диакон Ревелев, мулла?
— Все мы задним умом сильны, — отец Иван немного успокоился, сел на лавку. — Ай-яй-яй, ну и провел меня наш паршивец!.. Слова, про которые ты говорила, в моей проповеди были, да смысл в них другой…
В тот вечер сын Александр дома не ночевал — вернулся поздно и завалился спать на малом сеновале над конюшней; проснулся к полудню, когда вернулся со службы отец. Хмуро уставился на сына, спросил с напускным спокойствием:
— Чего нового скажешь?
— А чего у меня нового? На сеновале заночевал. Ночь была теплая. А ты как почивал?
— Почивал, спрашиваешь? Всю ночь глаз не сомкнул. А почему — ты сам должен знать. Кто тебя позорить меня позволил? Ты чего на меня, как невинный ягненок, уставился? Ты во что проповедь мою превратил? Понимаешь, ведь надо мной всем селом смеются!
— Ты, отец, со своей совестью сперва посоветуйся. О чем она тебе говорит? Я тебе скажу, о чем: о том, что в проповеди чистая правда, что и сам ты думаешь так же… По Алову ходишь, как нищий, а у самого в городе — пять тысяч в банке. Для кого копишь?
— Для тебя, хотя бы. А кроме тебя, еще четверо меньших. Их тоже надо вывести в люди. Не рано ли взялся учить меня? — отец отошел к двери, постоял, словно в раздумье, затем вернулся на прежнее место. — Так знай же, не приведет твоя крамола к добру. Не приведет! Помню, когда учился, у нас в семинарии тоже вот такие, как ты, были… смутьяны-атеисты… А что из них потом вышло? Ни богу свечка, ни черту кочерга. А двое в Сибирь пошли. И ты… знай, сын мой, коль заработаешь своей крамолой на шею конопляный галстук, слова не замолвлю за тебя и в поминальник не запишу!
— Спасибо, отец, в заступниках не нуждаюсь.
Налилось кровью отцовское лицо, затряслись руки, отец Иван передернулся, словно в лихорадке, и прохрипел:
— Дверь из дома не забыл где?
— Что ж… уеду скоро… Как только невеста соберется, так и умотаю.
Отец двинулся было к двери, но любопытство взяло верх:
— Кто она?
— Нашего же сословия… Дочь церковного сторожа.
— Отцом своим меня не считай.
Платон Нужаев выполнил свой обет: дал трешну прохожим колодезникам, и те вырыли под окнами его избы отменный колодец со срубом, вокруг творила прибили четыре доски, чтобы удобнее было ставить ведра, соорудили «четырехрогий» ворот. Колодец был так глубок, что казался бездонным, а вода в нем была — не сыщешь такой вкусной и холодной до ломоты в зубах во всем Алове. И когда бабы шли в поле, брали с собой воду в кувшинах только из этого колодца — чистую, студеную, мягкую и вкусную. Даже если не хочется пить, все равно волей-неволей отхлебнешь глоток-другой.
Как-то Елена Павловна брала из колодца воду. Рядом остановилась подвода с тремя мужиками. Один из них, белоголовый, попросил девушку:
— Красавица, дай бог тебе хорошего жениха, не дашь ли нам ведерка, конягу напоить — совсем упарился.
Голос его показался таким знакомым! Лена взглянула на изрезанное глубокими морщинами лицо и вскрикнула:
— Отец!
— Ленка?! Да неужели ты?!
— Я, папа, я…
И бросилась ему на шею.
А потом… Она не совсем отчетливо помнила, что было потом: кажется, сидели на скамейке возле нужаевской избы, и она, захлебываясь от радости и волнения, говорила, говорила, — про мать, которая сейчас в имении Каров, про то, как они его ждали, а он вытер шершавой ладонью ее щеки, схватил, как в детстве, под мышки и усадил на телегу, рядом с каким-то хмурым мужчиной, который сошел с подводы, едва они доехали до середины Новой линии, попрощался и куда-то заспешил; она спросила тогда, кто это такой.