Точно такой же "ритуал" повторялся и каждую зиму. Каждую зиму, непременно, Степан приезжал к нам, в Москву, в гости. Следовала такая же радостная встреча, как и летом, а потом Степан развязывал громадный мешок, который он неизменно привозил с собой, доставал нехитрые деревенские разносолы и огромный пласт домашнего отборного сала. И валенки. Три пары скатанных своими руками отменных валенок, сделанных точно по нашим меркам. Это тоже стало как бы традицией, против которой мы давно не возражали да и носили эти валенки тогда действительно с удовольствием - времена "моды" и австрийских сапожек были ещё далеко впереди. Потом начиналось долгое и весёлое застолье. И вот тут скажу ещё об одной особенности Степана. Он, такой здоровый мужик, живущий в далеко не безгрешной деревенской среде, наконец, даже в противоположность своей жене Катьке -- был совершенно непьющим. В селе над ним подсмеивались по этому поводу. Было ли это связано с чем-то в его горемычном прошлом или же это было какое-то внутреннее убеждение - неизвестно. Чисто символически, чтобы не обидеть, он выпивал одну рюмку за наше здоровье - и это было всё. Мы это тоже знали и старались его не неволить, хотя от избытка чувств и пытались иногда, вместе с Катькой, убедить его пропустить и по второй, и по третьей. Не пил он, может, ещё из-за детей. Видя, что толку по части воспитания и поднятия детей от Катьки мало, Степан, при всей своей вечной занятости, пытался, как мог, "наставлять" их сам. То есть, от случая к случаю, между делом, разговаривать с ними и учить их уму-разуму и вообще хорошему. Случалось это, понятно, не так часто, и в остальное время все трое были предоставлены самим себе, или нашему попечению. И поскольку Степан не имел времени взяться за детей как следует, жила у него в душе мечта сделать для них что-то в материальном плане, сделать как можно больше. Работал он, как я уже сказал, зверски и всё копил помаленечку деньги. Не для себя, не для Катьки даже - для детей. Скотину ли продаст, валенки ли зимой накатает, ещё ли откуда набежит - всё сам старался сберечь для них. И набралась, наконец, у них с Катькой как-то порядочная сумма. Не скажу, наверное, сколько, но что-то довольно много, тысячи полторы, кажется, новыми деньгами. По тем временам, да ещё в деревне, деньги огромные.
И вот однажды в воскресенье, когда выдался относительно свободный день (летом в то время работали почти без выходных), Степан попросил в колхозе лошадь, и они с Катькой поехали в райцентр за вещами и подарками для детей. Магазины в то время работали и по воскресеньям.
Поездка в райцентр, хоть и был он всего верстах в десяти-пятнадцати от Надеждино, была для местных жителей, как для нас с вами в другой город, в Сочи, например, а уж в Москву почти как в Париж, не меньше. Частично это объяснялось плохими дорогами, а больше занятостью хозяйством и вообще инертностью, тяжестью на подъём. И то, что дядя Степан всё же приезжал к нам в гости в Москву, говорило о многом.
Одним словом, собрались они и поехали. Ну, доехали до райцентра, Степан привязал лошадь на площади у магазина, и Катька сразу пошла в продовольственный магазин (он был пристроен к промтоварному) за пряниками. Все деньги были у Катьки, завёрнуты в один узелок, в платочке. Она развязала платок и стала платить за пряники. Недалеко от неё стоял парень и покупал водку. Он, конечно, заметил весь этот довольно основательный свёрток денег, и глаза у него загорелись. Катька разевала рот в буквальном, а не только в переносном смысле. И когда она положила узелок с деньгами в карман своего мужского пиджака, а парень, покупавший водку, вдруг выхватил узелок у неё из кармана и побежал, она так и осталась стоять с открытым ртом.
Как громом ударило Степана - дети!-- и он побежал...
Степан нагнал вора только за окраиной города, в развалинах давно заброшенного кирпичного завода, поросших уже кустарником и небольшими деревьями. Ни одной живой души кругом не было. Парень, бежавший до этого от Степана на манер зайца - ничуть не медленнее и не храбрее,-- вдруг остановился и, нагло улыбаясь, повернулся к Степану: "Тебе чего, дядя?". Парнишка был совсем молодой, небольшого роста и довольно хлипкий на вид, по сравнению с крепким, кряжистым Степаном, хотя тот тоже большим ростом не отличался.
"Отдай деньги,-- задыхаясь от бега, крикнул Степан,-- добром отдай!". И он медленно начал подходить к парню с видом, не предвещавшим тому ничего хорошего. Тот тоже - медленно - и продолжая улыбаться, но, почему-то, не стремясь снова бежать, лицом к нему, медленно пятился задом от Степана.
"Какие деньги, дядя, ты чего?"
И тут Степан то ли, почувствовав спиной, или, скорее, уловив взгляд воришки, направленный куда-то за его спину, оглянулся. Позади него, тоже улыбаясь, стояли трое парней - один другого здоровее. Ближний из них, постарше, такой же широкоплечий, как Степан, с помятым красным, видно, от пьянки, лицом с кривой улыбочкой, произнёс сквозь зубы: "Чё орёшь?". И добавил после паузы, выплюнув окурок: "Вали отседова, пока цел".
"Ах вы...",-- Степан задохнулся от гнева и, повернувшись, бросился на первого парнишку, совсем этого не ожидавшего,-- "Отдай деньги, отдай, убью!" Они, сцепившись, покатились по траве, а трое парней навалились сверху, отодрали Степана от молодого паренька, почти придушенного сильными Степановыми руками, и начали бить. Били они его хотя и коротко, но опытно, и скоро он, несмотря на свою недюжинную силу, свалился на землю. Парни, войдя в кураж, продолжали ещё бить его ногами, уже лежачего. "Хватит",-- просипел, наконец, широкоплечий, видимо главный среди них -- "Готов!... туда его...". И они, тяжело дыша, побрели прочь, в сторону от города.
И тут случилось неожиданное: Степан, как будто ничего и не было, ни бега, ни драки, ни ударов сапогов поддых и по голове, вдруг как-то легко вскочил снова с земли, как будто подняла его неведомая сила, и бросился опять вслед за ворами: "Отдайте деньги, сволочи!" Те в недоумении обернулись назад, да так и замерли: избитый, в разорванной одежде, Степан стоял и смотрел на них таким взглядом, что невольно мурашки побежали по коже. "Вы...я за них...отдайте деньги...не то лучше убейте, а то я...вас...всё равно",-- хрипел Степан. И такая сила, такая отчаянная решимость были в его взгляде, и ещё что-то непонятное, и от этого страшное, что парни невольно содрогнулись. А Степан стоял окровавленный и жуткий, хуже привидения, хуже ночного кошмара, хуже милиции и тюрьмы, всего хуже, что знали они и чего боялись в своей недолгой безалаберной жизни, стоял и смотрел на них своим страшным взглядом.
Не сговариваясь, все трое покосились на "старшого"-- молча, но - понятно. Тот опустил глаза, не выдержав Степанового взгляда, зло плюнул и сказал: "Пёс с ним, Ванька, отдай ему...". Потом как - то махнул рукой, снова досадно плюнул и, широко шагая, быстро пошёл прочь.
"Ванька", тот, самый молодой из них, который и стянул деньги, с видимым облегчением швырнул под ноги Степану узелок - "На...". И остальные трое тоже быстро пошли, догоняя широкоплечего.
Степан поднял деньги, аккуратно спрятал их под старую, в полоску, разорванную рубашку, на грудь, и, вдруг, бессильно опустился на землю. Сказалось не только физическое, но и нервное напряжение, силы оставили его. Долго сидел он так на траве, обхватив голову руками; потом поднялся с трудом и медленно побрёл в город, искать Катьку.
А Катька всё это время продолжала выть и причитать у магазина, одновременно облегчая (в паузах) кулёк с пряниками.
"Вот, отнял",-- только и сказал Степан, и больше из него клещами нельзя было вытянуть ничего, ни слова. "Поехали домой", - и он молча лёг в телегу.