В тот день черти унесли нас с утра в наш любимый лес, и мы, поэтому пропустили все события. Степан, ни слова не говоря Катьке, не говоря вообще ничего никому, как будто окаменевший (это потом все говорили), принёс утром в контору все, какие были в доме, деньги, всё, что было скоплено для детей долгими годами изнурительного труда. Но и этого не хватило. Он попросил обождать один день, побежал опять домой, потом по соседям, умолял, уговаривал, упрашивал и к вечеру продал с убытком всю скотину и всё, что вообще только можно продать, кроме детских вещей. Хотя, что особенно можно было продать из небогатого ассортимента и гардероба крестьянской семьи того времени? Мало что. Однако на другой день он собрал до рубля всю сумму, так что в деревне даже не все заметили и знали всё это - зарплату всё равно выдавали не один день, а несколько подряд, так что всё осталось на несколько дней шито-крыто. Хотя в деревне такое, конечно, не утаишь.
А Катька продолжала лежать, не вставая, однако охать перестала.
Со Степаном же произошла какая-то перемена. Расплатившись с долгом, он, вроде, как будто, весь размяк, расслаб, как если бы сильно устал после долгой и тяжёлой работы. Кстати, на работу он больше в тот день не пошёл, дома ничего делать не стал, чего с ним тоже никогда не бывало, а сходил куда-то и вернулся с бутылкой водки, что вообще было для него немыслимо. Он прошёл прямо в дом, позвал свою тёщу, Катькину мать, Евдокию, и сказал: "Посиди со мной, старая, давай сегодня выпьем с устатку, так я сегодня устал". Больше он никого не позвал и никому ничего не сказал. Они выпили вдвоём всю бутылку, захмелели, особенно Степан, и он опять позвал Евдокию: "Пойдём со мной посидим-отдохнём на крылечке, так я устал сегодня". Они вышли, сели на крыльце, и Степан, можно было подумать, что очень чем-то довольный, так он умиротворённо-тихо улыбался, сидел и смотрел вокруг так, как будто всё это видел в первый раз или очень-очень долго не видел, находясь в длинной отлучке.
Был чудесный тёплый июльский вечер, перед этим прошёл небольшой грибной тоже тёплый дождичек, кое-где ещё висели дождевые капельки, от земли поднимался непередаваемый летний последождевой запах, когда ароматы трав, деревьев и вечерних цветов смешиваются со свежестью упавшей с неба воды. Солнце уже спускалось за речку, и на редких в это жаркое лето облачках красиво отражались розово-багровые отсветы заката, а над речкой стояла лёгкая полупрозрачная радуга.
"Хорошо, хорошо-то как", - тихо произнёс Степан, - "ээхх...".
Они посидели ещё, помолчали, причём Евдокия, чувствуя настроение Степана, всё хотела сказать ему что-то такое хорошее, утешительно-ласковое, но не знала, что...
Степан нарушил молчание сам: "Эх, а хороший я мужик, сётаки,-- он выговаривал немного на "О", "окал",-- хороший человек".
Раньше Степан никогда себя не хвалил, а тут...
"Да, батюшка, да",-- поспешила вставить Евдокия. Но Степан, казалось, не слушая её поддакивания, то ли к ней обращаясь, то ли к кому-то ещё, вдруг начал рассказывать, говорить о том, какой он хороший человек и какой толковый работник, и сколько он всего переделал на своём веку хорошего, и как много, и как будут его жалеть в деревне, если он умрёт, потому что ведь будут, он знает, ведь его уважают, а он их всех любил, зла никому не делал, и Фильку из конторы, и Петровне сруб на колодец перебрал, и тому-то баньку помогал, и тому-то печь, и долго и много ещё.
Это действительно была правда: Степана в деревне уважали, говорили о нём, что вообще редкость в деревне, почтительно, хотя некоторые и считали его за доброту, трудолюбие и удивительную честность чем-то вроде блаженного - "блажного". Но это тоже вызывало уважение, потому что казалось то ли природным феноменом, то ли Даром Божием. Да, относились по-разному, но и уважали его все, даже те, кто обижал, пользуясь его добротой и простотой, даже те, кто его не любил, как живой укор соседям, деревне и всему миру.
Степан ещё немного помолчал, подумал, а потом сказал Евдокии, чтобы она шла спать, он, мол, ещё посидит-отдохнёт. Евдокия, не зная о чём с ним и как говорить, с облегчением ушла в избу. А Степан ещё долго сидел на крыльце и смотрел на закат. Сидел всю длинную светлую июльскую ночь.
Рано утром мы проснулись от истошного, нечеловечески-звериного крика Евдокии. Она орала так, как будто её жгли калёным железом. Мы выбежали, в чём были, во двор и увидели Степана: он повесился на том же крыльце, на котором сидел всю ночь - на перилах.
Похороны были только через пять дней: Степана возили в район на вскрытие. Откладывать из-за жары было нельзя, и хотя день был будний, никто на работу не вышел (начальство тоже), и хоронила Степана вся деревня. По дороге до близкого деревенского погоста, пока на руках несли гроб, слышались не принятые в такой момент негромкие разговоры о Степане, вспоминали все, кто что мог, как и предвидел Степан - одно только хорошее. Перебивая друг друга, точно чувствуя себя виноватыми перед покойным, торопились вставить, как, что и кому он помог и сделал, и какой он работник был, и "добра душа". Многие бабы плакали. Мужики шли за гробом как громом убитые. Казалось, всех постигло личное горе, умер кто-то их близкий. В первый раз деревня была единодушна - все жалели Степана.
А вечером, после похорон, уничтожив все запасы водки и самогонки, все в деревне напились так отчаянно, как не напивались ещё никогда.
* * *
Что-то изменилось в Надеждино. Вроде всё как было, те же поля, тот же лес, те же огороды и коровы, та же деревня, те же люди, а что-то не то. Впрочем, нет, люди-то как раз, пожалуй, и были какими-то другими, не как раньше. Что-то неуловимое, но, тем не менее, вполне вещественное и ясно ощутимое, ушло из деревни. И мы уже не чувствовали прежнего. Не было того радостного, того ощущения праздника, которое всегда сопровождало нас в прошлые наши приезды в Надеждино. И у нас было чувство, или, может, нам казалось так под впечатлением всех событий, но, будто, жили мы не в деревне, а в доме, где есть покойник. И не просто, а единственный кормилец или какой-то очень нужный и дорогой человек, без которого жизнь, может, и будет продолжаться, но фактически её уже нет, стоит она на месте, кончена она. Может, всё это было не так, может быть... Но до того нам было не по себе, что как-то вдруг, не сговариваясь, мы собрались в один час и, раньше срока, уехали в Москву. Больше мы в Надеждино не возвращались.
Шли годы, были другие дела и обстоятельства, жизнь бурлила и кипела, впечатления сменяли друг друга, были после и Кавказ, и Прибалтика, и Молдавия, и Украина, много поездок, да чего только и не было, но... Долго-долго потом мы всё вспоминали и вспоминали Надеждино. И осталось оно у нас на всю жизнь в памяти и в душе, как что-то самое светлое, радостное и счастливое.
-- 2 --
Изредка приходили из Надеждино письма, мы узнавали деревенские новости, которые продолжали нас волновать, как будто это были вести с Родины. Потом и письма перестали приходить, разве иногда открытки на праздники. Дети Степана и Кати выросли, уехали из деревни - кто куда. Старшая, Катина, жила в райцентре, вышла там замуж и работала в районной больнице. Младший, Коля, попал после армии в железнодорожное училище, стал машинистом и водил составы где-то на Севере.
Однажды на Ленинградском вокзале кто-то окликнул меня из толпы. Передо мной стоял молодой парень в железнодорожной форме: "Не узнаёте? Это же я, Коля". Коля... Воспоминания, Надеждино, прошлые годы разом нахлынули на меня... "Коля, неужели это ты? Вырос - не узнать. Ну что ты, где, как живёшь, как в Москве?" "Проездом. Живу ничего, а ваши как?" "Все здоровы, всё хорошо, скоро новую квартиру получим, да вот сейчас сам увидишь. Ты надолго в Москве?" "Через полчаса поезд, не могу, спасибо, как-нибудь в следующий раз. Извините, пора мне. Большой привет передавайте от меня, скажите, обнимаю всех крепко". "Да ты хоть напиши". "Напишу", - и он исчез в толпе.
Про среднюю дочь мы знали, что она устроилась в Москве, работала где-то на стройке, но встретиться с ней всё никак не могли. Но вот однажды вечером, в воскресенье, раздался звонок в дверь. На пороге стояла молодая, но полная уже женщина, модно одетая, в дорогом пальто, норковой шапке, массивных золотых серьгах и с тортом в руке.