Речка действительно сильно обмелела, у берега было едва по колено. Но, главное, чего раньше не было - ил. Ноги ушли по щиколотку в неприятно илистое дно. Раньше дно было крепкое, вода у берега прозрачная, видно было плавающих среди водорослей пескарей. Теперь вода была мутная, отдавало болотом. Купаться в этом обиталище лягушек было, конечно, не очень приятно, и мы, отдав дань прошлому, слегка окунувшись, стали выбираться на берег. Но сделать это было не так-то просто - ноги вязли в иле, берег был хоть и низкий, но очень скользкий. Я схватился за стоящий у воды куст и, подтянувшись, вылез на берег. На ладонях осталось ощущение чего-то липкого. Руки были чёрными от чего-то такого въедливого - типа мазута. Я осмотрел кусты и тут заметил, что гораздо выше уровня воды, там, куда вода поднималась, наверное, в весеннее половодье, ветки и стволы были покрыты такой же траурной каймой нефти, какая осталась на моих ладонях.
"Ладно, Катя нас, наверное, уж заждалась, пошли".
Несколько разочарованные нашей первой вылазкой мы пошли обратно в деревню через ухабистое поле - бывшее некогда таким красивым в розово-зелёном снеге клеверов.
"Да, здорово всё переменилось. Ну что же, жизнь на месте не стоит, всё правильно! Добирается и сюда благоустройство, вон и дорога, теперь, какая хорошая", - за этими разговорами мы незаметно дошли обратно до Катиной избы.
Стол был уже накрыт "чем Бог послал" - огурцы, лук, мелкая, ещё не доспевшая редиска, чугунок дымящейся картошки и "яишня" в древней чугунной сковородке.
"Ну где вы пропали, я уж хотела побечь поискать", - запричитала Катя.
"Да куда мы денемся, ходили окрестности посмотреть, двадцать лет ведь не были, и не узнать ничего. Поле всё перерыто, ну, где клевер раньше был. Чего там делают?"
"А пёс их поймёт, всё наковыряли, а чего, сами не знают, клевера-то давно уже нет, сперва кукурузу велели, это ещё давно, потом гречку пробовали, не пошла почемуйто, а теперь вот то одно, то другое на корм скотине; горох одно лето был, а щас и не знаю, как оно называется, скосили, да ни хрена толку нет. Ах, Господи, помяни царя Давида и всю кротость его......помилуй нас грешных".
"А там, у речки трубы какие-то, это что?"
"А ета, говорят, газ ведуть - мима то ли нас, то ли и нам дадуть".
"Газ это хорошо, тогда, Кать, и топить не надо, и стряпать легче".
"Да мне всё одно, я так привыкшая. Ну, давайте, соловья баснями не кормят. К столу милости просим", - добавила она галантно - с полупоклоном, вспомнив, видимо, старый этикет вежливого обращения.
Мы быстренько распаковали свои сумки, достали подарки для Кати, всё, что она раньше любила - пару платьев, несколько традиционных и неизбежных платков (им она, очевидно, по старой памяти особо обрадовалась, а мы были рады, что угодили), недорогой транзисторный приёмник и другую разную мелочь. Одного только не привезли - так любимых Катей пряников, не нашли, нигде их не было в продаже. Даже икру достали, а пряников - нет! Вывалили на стол и весь заранее приготовленный пищевой "дефицит", несколько бутылок вина и коньяка, и "торжественная встреча" началась, началось почти то застолье, которое мы так часто устраивали раньше в Надеждино, только не толклись вокруг стола ребятишки, не было с нами за столом дяди Степана да не было уже того веселья, как прежде. Выпив за свидание, налили по второй, выпили за его память, всё сразу как-то вспомнилось в старой обстановке, невольно все расчувствовались, глаза защипало, а у женщин навернулись слёзы. Но вскоре за столом снова царило оживление, потекли рассказы о житье-бытье друг друга, и через час мы уже чувствовали себя так, будто и не уезжали из Надеждина, и не было этих двадцати с лишним лет. Катя рассказала, что "теперичи не то, что давечи", народу в деревне осталось мало, а дети и внуки бывших жителей приезжают только летом, в отпуск. Есть несколько новоприезжих за эти годы "откуда-то издалека, не знаю", эти живут хорошо, обстроились, держат большие теплицы и огороды. "А так всё, Господи, хуже стало", нет теперь, разговор идёт, деревню ломать будут, людей мало, и всех, кто остался, переселять в посёлок в совхозе ("у нас совхоз теперя"), в девяти километрах. Туда и тянут газ. "Но это пока ещё не известно всё, Господи помилуй, дали бы нам тут век дожить, а уж посля нас там как хочут. Ну, может ещё и обойдётся, другие говорят, может ещё, свинарник решат строить, огроменный. Комплекс называется. Тогда и нам газ отведут".
"Слушай, Кать, а речка, мы видели, заросла вся? И грязная стала, народу на машинах полно?"
"Это да, гдей-то выше копали, вода вся опустилась, и плохая стала вода - и в колодцах теперь вода не та. А рыбы бывалоча сколько было!"
"А что, теперь рыбалка не такая?"
"Да какая, к шуту, рыба, мелочь одна, мы такую-то раньше и за рыбу не считали. Да и эту всю приезжие переловили. Летом-то дачников этих наезжает тьма тьмущая, и из города, и из Москвы, и не знаю только откудова, и так приезжают на день, на два на машинах. И лес весь потоптали да покосили, клеверов-то теперь нету, ну и пасут в лесу, да рубят - ничего не берегут".
"А ягоды как, грибы?"
"Какие ягоды. Всё коровы вытоптали, да народу в лесу, как Мамай прошёл. За грибами из самой Москвы приезжают, а теперя и нету ничего, нам самим-то, так и сыроежку не найдёшь, не то, что боровик, ох плохо, плохо, помилуй Господи".
"Ну вот, а ты сожалел, что удочки не взял - пошутил я, но не так весело, хотя, признаться, Кате мы не очень поверили - слишком сильна была память о чудесном, сказочном бору, со столетними соснами, и о таких же могучих дубравах, о корзинах белых, брусничниках, черничниках, коврах земляники и зарослях дикой малины. Мы вспомнили, как наткнулись на поляне на волка, и как второй раз видели волка, спокойно проходившего по опушке, как испугались тогда сначала, но потом уже не боялись - он не обратил на нас никакого внимания - просто покосился и протрусил мимо.
Вдоволь насидевшись за столом и, не без помощи коньяка, придя в отличное расположение духа, мы решили пройтись по деревне и "нанести визиты" тем, кого знавали раньше.
"Кать, а Фёдор-то Митрофанов жив?"
"Помер... уж лет пять".
"А Егоров Петя?"
"Тоже".
"А Петровна?"
"Царство ей небесное, - тётя Катя перекрестилась,- хорошая была женщина... так она давно, лет пятнадцать уж как преставилась".
"А Филька?"
"Какой Филька?"
"Да как его? Степанов, что ли?"
"А... Филька-то... Сгорел, по пьяному делу сгорел, вместе с конторой, и ти... Матерь заступница, Отец Небесный, упокой его грешную душу", - снова перекрестилась она.
"Да кто же остался-то?"
"А, почитай, никого нет, все мои подружки - кто поумирал, а кто в город, к детям, уехал. Наталья, вот, одна живёт, да Федосья со стариком".
По деревне мы всё же прошлись, хотелось посмотреть на Надеждино. То впечатление, которое мы получили мельком, проезжая утром на машине, только усилилось. Лишь в одном из немногих новых домов работал во дворе мотор, то ли насос, то ли пилорама, а так не видно было ни людей, ни собак, не слышно ни собачьего лая, ни петушиного "кукарека". Покосившиеся, обветшалые дома, многие из них заколочены, и везде крапива, крапива, крапива. Правда на другом конце, у новой конторы, признаки жизни были заметнее: у самой конторы стояли "газик" и колёсный трактор, сидели курили трое мужиков, навстречу попалась по-городскому одетая женщина с бидонов в руке, а сбоку, во дворе дома, копался в моторе "москвича" какой-то мученик. Но никто с нами не поздоровался (раньше в Надеждино здоровались все встречные), и никто не обратил на нас никакого внимания.
Совсем другим стало Надеждино, совсем не то.
Пусто, угрюмо, тихо, так не было даже после смерти Степана.
* * *
Чуть свет мы уже были на ногах, поскорее умылись у колодца, и Катя повела нас на деревенский погост. Дорога шла в сторону леса, и мы уже с околицы увидели сплошную зелёно-голубую линию сосняка, только теперь лес казался дальше. Свернув с дороги и взяв левее, мы подошли к кладбищу. Если и в деревне всё заросло и постарело, то кладбище вообще выглядело сплошными джунглями. Молодая роща осин стояла на нём, кустарник и трава по грудь скрывали могилы, только несколько едва заметных тропинок показывали, что тут всё-таки бывают люди. Кое-где сквозь заросли проглядывали покосившиеся кресты и полусгнившие деревянные оградки. Если бы не Катя, одни бы мы не нашли относительно ухоженной могилки дяди Степана. Рядом была похоронена и мать Кати - Евдокия. Не стану рассказывать подробно, скажу только, что, как положено по традиции, помянули мы дядю Степана специально приготовленной бутылкой белого, налили и ему на холмик немного из гранёного стакана, закусили неспеша, посидели на могилке, вспомнили покойного добрым словом, малость взгрустнули опять и,